Цвет из иных времен - Майкл Ши

– как держала черные головы, похожие на брошенные игральные кости; потускневшие змеиные глаза смотрели в разные стороны в поисках прежней, правильной Земли, которая была им знакома, которая была знакома ей…

Кажется, привычный мир в той стороне?.. Надо лишь спуститься по узкой проселочной дорожке – и она вернется к выезду на автостраду, а та, как полагается, выведет к торговым центрам, где продается модное нижнее белье и бочонки мармелада, к офису «Хьюманити Инкорпорейтед» с компьютерами, телефонами и досье о заблудших душах, переживших страшное детство и заработавших проблемы с законом…

Но разве могла дорога вывести ее в здравый мир из этой точки на краю асфальта? Прочь от двух распростертых человеческих оболочек?

Она взглянула на искаженный профиль Пэта Бондса, на его раздробленные кости, обтянутые обожженным солнцем пергаментом. На вид он был старше Египта, глаз разлился остекленевшим сгустком слизи, на кожистой щеке виднелась кривая, зубастая полуулыбка. Обезумевшее, и в то же выразительное лицо с картины кубиста. С возмущением и яростным протестом он устремил взгляд в вечность.

Вниз по дороге. Сделай шаг, а за ним получится и второй… Вот. Видишь? Теперь следующий. У тебя отлично получается, Марджори. Скоро ты доберешься до машины и в машине доберешься до города. Не останавливайся. И все к тебе вернется…

Тсатоггуа

(перевод Анастасии Колесовой)

Пожилая женщина по имени Морин в скромном облачении и с ухоженными ногтями сидела на скамейке автобусной остановки в Сан-Франциско и наблюдала за неторопливо приближающейся по тротуару бездомной старушкой с тележкой для покупок. Морин старалась вежливо обходиться с каждым встречным, но женщина сильно ее раздражала – вероятно, потому, что Морин на днях усыпила своего дорогушу Бадди.

А в тележке у изможденной, загорелой бездомной помимо вещей сидела крошечная, болезненного вида собачонка. Малая английская борзая.

В последнее время Морин много говорила с друзьями из церковной дискуссионной группы о том, что чувства надо высказывать и нельзя отвечать вежливостью на боль и обиду. Во имя приличия стоит оказывать протест.

– Извините, – сказала Морин, и с непривычки ее голос прозвучал громко и неуверенно. – Но как вам не стыдно? Ваше право – вести такое жалкое существование, но бедное животное-то за что обрекать на ужасную участь? Непростительное пренебрежение!

Пожилая дама, толкавшая тележку, остановилась, тело у нее было вытянутое, поджарое, на ней были мешковатые джинсы и джинсовая куртка. Лицо покрывали глубокие морщины, но на вид она казалась бионической старушкой, подтянутой и крепкой, как бентамка.

– Знаете ли, – ответила она. – Мы всю жизнь бродим по городу. Думаете, раз ему скоро умирать, то гулять больше не хочет? Я – его шофер!

– Но его надо усыпить! Посмотрите, какой он дряхлый!

– Он заснет. Буду я торопить друга, что был со мной семнадцать лет! А теперь извините, нам пора домой, принимать ванну.

– У вас есть дом?

– А что удивительного? Оделась на прогулку, а вы уже решили, что я бездомная?

Она двинулась дальше, тихо дребезжа тележкой. Ее звали Макси. Волосы у нее были седые, но пышные. Прическа походила на боевой шлем с плюмажем: прикрывала лоб, голову и шею. Локоны вились, как корни дерева, по худым плечам, обтянутым денимом. А древняя борзая Рамзес был совершенно немощен. Толкая тележку, она клонилась к нему, и Рамзес, словно живой скелет, дрожа, поднимал к ней крошечную мордочку и нет-нет да принюхивался к ранней осени.

В передней части тележки стоял кухонный ящик с пожитками и посудой, а рядом – коробка с постельными принадлежностями и одеждой. Прошлой ночью они спали в спальном мешке среди деревьев у Дворца Почетного легиона. Макси развела огонь в походной печке из банки – с двадцати футов его совсем не видно. Приготовила суп и чай для себя и пса, а потом они вместе любовались сверкающими звездами над Золотыми воротами. Рамзес заснул. Макси с удовольствием перечитывала «Строго на север» Митчелла Смита при свете крошечной читальной лампы.

И вот они и вернулись к родному зданию. Дом Макси, «Окружной приют Батлер-стрит», располагался на холмах над Панхандлом, вполне приятным районом. Имел он свою небольшую автостоянку и ухоженные насаждения вокруг всего участка. В один из просветов в зелени она всегда ставила свою тележку. Макси взяла рюкзак и грязные пеленки Рамзеса, разложила по боковым карманам грязную посуду, набравшуюся за два дня, а также сковороду для готовки и продела в лямки руки. Через одно плечо у нее уже висел детский слинг, так что она нежно подняла Рамзеса и устроила его на груди.

Квартира ее находилась на третьем этаже – довольно оживленном месте: околачивались там и дети, и продающие друг другу наркотики молодые, что расхаживали повсюду с невозмутимым видом, дабы сохранить авторитет. Всех давила нищета и отчаяние, отчего вероятность насилия была неприятно высока. Войдя в здание, Макси повернула направо, к лестнице. Лифты были под контролем местных дебоширов. По лестнице подниматься выходило всяко быстрее, и для здоровья больше пользы.

Она вышла в коридор своего крыла и увидела, что местная банда, в основном испаноязычная, вышла на дозор. Главарем их был гангста-рэпер в бейсболке с козырьком набок – про себя она звала его шавкой. Так он обращался к Макси из-за того, что она всегда носила с собой Рамзеса, и так окликнул ее снова:

– Эй, шавка! Шавка вернулась! Ну что? Когда платить за полицейское обслуживанием будем? Двадцатка в неделю, шавка, где деньги? Плати проценты, шавка! Плати проценты!

Дальше все должно было случиться как обычно, Макси ответила бы: «Ничего платить не собираюсь! Шел бы ты!» Но мимо них проходить бы не стала. Горе-рэпер выдвинул бы очередной куплет-издевку, на что Макси бы отпиралась – остальная компания лениво наслаждалась бы перепалкой, смотрела, как их главарь испытывает Макси. И только после они наконец дали бы ей пройти.

Но в тот день Макси сильно устала. Сумасшедшая женщина с остановки вывела ее из себя, напомнила о близкой смерти Рамзеса. Охваченная страхом, усталостью и гневом, она рявкнула:

– Оставь меня в покое! Убрал свою ленивую тощую задницу с дороги. Идиот! Тебе плата нужна, а не проценты, невежественный засранец!

Рэпер на мгновение замялся, словно слова влетели в него ударом, явив стальное презрение вместо, как он ожидал, привычного страха.

Не будь с ним друзей, будь он в компании лишь одного, с которым частенько ошивался, – его звали Карн, и у него был больной, мечтательный взгляд, – он бы ударил ее, наверняка сломал челюсть или еще какую кость.

Но поскольку стоял в компании, то уперся ладонями