Калибр - Андрей Северцев

той безупречной корректностью, в которой уже сквозил приговор. Он взял пробку с плиты — двумя пальцами, как берут чужую, не вполне чистую вещь, — повертел, положил обратно. Ровно туда, откуда взял.

— Складно, — сказал он. И повторил, словно пробуя слово на вкус и находя его лёгким: — Складно. Вы, подпоручик, человек, видно, начитанный, и я охотно верю, что у вас тут всё сходится. У молодых всегда всё сходится.

Хабаров держал выправку и молчал. На каждое слово у него был ответ — и ни одного, который сейчас сошёл бы с рук.

И всё же он не смолчал.

— Сходится, вы сказали. — Это был не довод; доводы он придержал. — А у меня не сходится, господин полковник. Коробка с затвором. Оттого и считаю — на сколько.

Вельяминов принял это, как принимают погоду.

— Только извольте взглянуть шире вашей пробки. — Он чуть склонил голову. — Завод состоит на службе двести три года. Он державе третий век винтовку даёт — и давал её, заметьте, и до вас, и без вас, и в кампанию двенадцатого года, и в турецкую. И давал исправно. А вы предлагаете мне снять мастеров с наряда, остановить отлаженное и пустить казённую инструментальную на опыты — для которых, как я слышал краем уха, у вас и нынче ничего покуда не вышло. — Блёклые глаза остановились на повёрнутой пробке. — Не вышло ведь?

— Покуда нет. — Лгать тут было нельзя, и он не лгал.

— Покуда нет, — ровно повторил Вельяминов. Он не злорадствовал. В том и была беда, что он не злорадствовал: он жалел заблудшего и оберегал дело. — Видите ли, подпоручик. Порядок не оттого порядок, что стар. А оттого, что проверен. И в нынешний год, когда фронт требует винтовку сей же час, а не через ваши недели, ставить отлаженное на голову ради недоказанной затеи — не положено. И я этого не дозволю.

Он одёрнул китель, поправил вторую манжету, выравнивая обе под одну линию, — и в этом мелком, ровном движении было больше окончательности, чем в иной угрозе.

— Притом, — прибавил он, уже мягче, почти дружелюбно, и оттого холоднее всего сказанного прежде, — о взаимозаменяемости вашей казне печься нужды нет. О ней есть кому позаботиться помимо нас. Сговариваются за океаном, у американцев, на тамошних фабриках, — те самые, на одну колодку, к коим вы клоните. На полтора миллиона рядятся, сказывают, и ещё столько посулят. Привезут готовые, по нашим же чертежам деланные, без ваших пробок и опытов. Дело державное, решается выше нас с вами. А наш с вами долг — давать своё, как заведено, и не задерживать наряд опытами.

Он сделал паузу, ровную, отмеренную, и сложил на углу плиты две сдвинутые коробки край в край, выравнивая их под одну линию.

— Инструментальную я под ваши пробки не дам. Коробки эти, — он повёл подбородком на раскиданное, — извольте вернуть на отбраковку. А сами завтра к восьми — на пост, к клейму. Это приказ, подпоручик. Надеюсь, повторять не придётся.

Он не повысил голоса ни на полслова. Кивнул Лукичу — исправному человеку, не виноватому в чужой блажи, — повернулся и пошёл к дверям — прямой, размеренный, унося с собой и свет, и решённость.

Хабаров стоял над плитой. Под рукой остывали железки: повёрнутая в огне пробка, которой не дали довестись, и десять коробок, которые она уличила и которым велено вернуться в общий ящик неразличёнными. Приказ был ясен, законен и честен — тем и тяжёл. Спорить было нечем: на стороне полковника были приказ, порядок и фронт, которому ждать недосуг, а у Хабарова в горсти — одна непроходная сторона да правда, которую сейчас некуда деть.

Никифор у плиты так и промолчал. А Лукич подобрал одну из коробок, ту, в которую непроходной проваливался по поясок, повертел в жилистых пальцах, поскрёб ногтем кромку — и не положил обратно в ящик, как было велено, а сунул, помедлив, в карман фартука.

— Завтра к восьми вам, вашбродие, — сказал он, не глядя на Хабарова. И, уже у тисков, в сторону, себе под седые усы, но так, что приёмщик расслышал: — А пробка-то… поглядим ишшо, чья возьмёт.

Глава 4

«Не положено»

К восьми он стоял у клейма.

Приказ есть приказ, и являться на пост Хабаров умел — в дождь, после бессонной ночи, после двух суток, в которые ему дали потрогать узкое место завода руками и тут же руки эти отвели. Малая приёмка третьего отдела жила своим утренним: рябой чиновник в потёртом вицмундире раскладывал ведомость и расставлял клейма по порядку, как раскладывает инструмент человек, что делает одно и то же дело тридцать лет и любит, чтобы вещи лежали на местах. На стойках ждали сдачи готовые винтовки, приклад к прикладу. От ворот уже катили первую тележку с партией на приёмку.

— С возвращением, ваше благородие, — сказал чиновник без насмешки, скорее с осторожным сочувствием, как говорят выписанному из лазарета. — Оно так-то спокойнее. Глядим по наружности, ставим клеймо, к вечеру по ведомости — и голова цела. — Он пододвинул Хабарову его клеймо, тёплое от чужой ладони. — Полковник нынче не в духе с утра, в заводоуправлении. Вы уж того. По порядку.

Хабаров взял клеймо. В другом кармане, у самого бедра, лежала тяжесть, которой по уставу там быть не полагалось.

Пробку ему вернул Лукич — нынче, четверть часа назад, у самой загородки приёмки. Подошёл, будто мимоходом, заложив большие пальцы за пояс, оглядел стойки с готовым, пожевал ус. Потом, не глядя на приёмщика, сунул ему в руку завёрнутое в ветошь железо.

— Держи, вашбродие. Твоё. — Прищурился, и от глаз привычно разбежались белые лучики. — Я её, матушку, ночью по калёному вывел. Обе стороны. Не за час, не думай: добрый наждак сыскал, всю ночь сидел. — Он сплюнул в опилки. — Цех под нарядом, людей я тебе дать не волен, тут хоть режь. А ночью я сам себе голова. Спытай. Поглядим ишшо, чья возьмёт.

И отошёл, прежде чем Хабаров успел поблагодарить, — будто отдал не услугу, а сдал работу, в которой не желал расписываться.

Теперь это железо лежало у него в кармане и грело сильнее клейма. Обе стороны, доведённые по калёному рукой, которой полвека хватало прищура вместо микрометра. Калибр, против которого ни наружность, ни клеймо,