Ампула Грина - Владислав Крапивин

«С ума сойти, — опять восхитился Валерий. Про себя. — Велики чудеса твои, град неведомый Инск…»

— Тебе не говорили, что ты юный талант?

— Не-а… — опять сказал мальчик. — Я юный троечник. Я не умею даже складывать столбиком четырехзначные числа.

— Говорят, этого не умел и великий Эйнштейн.

Мальчик не удивился имени Эйнштейна — видимо, знал. Ответил со вздохом:

— Скажите это Нине Петровне.

— Твоя учительница?

— Ну…

— Придирается?

— Нет, она хорошая. Но я же правда не умею складывать столбиком… — Он отклеил от колена пешку и вылепил вермишелинку.

— Как тебя зовут? — спросил Валерий.

— Лыш…

— Как?!

— Лыш, — отчетливо повторил мальчик. Это как-то перекликалось с «лапом».

— Тоже сокращенное слово? — проявил догадливость Валерий.

— Нет, не сокращенное. Оно из стихов, — с прежней отчетливостью сообщил мальчик Лыш.

Валерий вопросительно молчал. Тогда Лыш внятно и коротко разъяснил.

— Дело было в первом классе. Зимой выпал большой снег и мы слепили снеговика. Он был маленький, и его назвали Малыш. Потом мы на уроке физкультуры катались на лыжах с горок и Малыша тоже поставили на лыжи. Но он все время падал. Пришлось поставить у забора… А назавтра Нина Петровна сказала, чтобы мы сочинили стихи про зимний день. И я написал:

— Хорошо сочинил…

— Нина Петровна тоже сказала, что хорошо. Только подчеркнула последнее слово. Говорит, что на конце нужна буква «жэ». А я стал спорить. Потому что, если «жэ», то получается нескладно. Называется «неточная рифма»…

— Почему неточная? Произносится же все равно как с буквой «ша»…

— Это я уже потом понял. А тогда спорил изо всех сил. Я свое, а она свое…

— И что? Снизила оценку?

— Нет, поставила пятерку. Засмеялась и говорит: «Ну, хорошо. Только в контрольном диктанте или сочинении, когда подвернется это слово, пиши все же по правилам». Я сказал, что ладно. Тогда все тоже стали смеяться: «Лыш, не падай с лыш-ш…» Так и приклеилось…

— Не обидно? — осторожно спросил Валерий.

— Не-а. Это же не дразнилка, а как второе имя. Даже лучше, чем первое. Константинов на Земле полно, а Лыш один единственный. — Из чего следовало, что настоящее имя Лыша — Константин.

«Лыш» и правда было лучше. Это имя как-то смягчало угловатость мальчишки и чрезмерную правильность (порой даже некоторую деревянность) его речи.

— А меня зовут Валерий…

— Куда, паразит! Стой сейчас же! — заорал в этот миг Лыш и вскочил. Ошарашенный Валерий сел в траву, раскинув ноги. Но оказалось, Лыш кричит не ему. Это лап воспользовался, что на него перестали смотреть и бесшумно поднялся в воздух. Он улетал метрах в пяти над землей, в сторону дальнего забора. Веревка шелестела по клеверу.

— Стой, зараза! — Лыш, нескладно махая руками, мчался следом, пытался ухватить веревку. Но коварный лап взмыл, веревка хлестнула по забору и ускользнула. Лыш остановился, упершись ладонями в доски. Лап набирал высоту и стремительно уменьшался в размерах. Лыш постоял, задрав голову, потом, кажется, плюнул и зашагал обратно, к покрытому мелкой тополиной порослью пню.

Валерий встал. Он смотрел, как идет Лыш — неловко, слегка скособоченно, невпопад дергая локтями. «Кажется, последствия давнего полиомиелита, — подумал наглядевшийся на больных ребятишек Валерий. — Чуть заметные, но все-таки есть…» И отвел глаза, чтобы подошедший Лыш не заметил его догадку.

Лыш через плечо посмотрел на исчезающий летательный аппарат. Потом досадливо глянул на Валерия.

— Разговорились, а он…

— Может, вернется? — виновато сказал Валерий.

— Ага, жди…

— Лыш, а ты не думаешь, что он обиделся? Ты с ним как-то… неласково…

— Да я с ними по-всякому! И добром, и… Это ведь не первый. И не второй… Теперь опять новый стул искать… А за веревку дома влетит, я из кладовки без спросу утянул.

«Пойдем в „Хозтовары“, купим новую веревку», — чуть не сказал Валерий. Но сдержался. Понял, что мальчик Лыш не примет столь примитивного сочувствия.

— Долго ты его строил?

— Недолго… Долго стул искать. Пока все свалки да чердаки облазишь… Теперь ведь таких не делают, это старая мода…

— Извини, Лыш. Это из-за меня. Заболтал я тебя, и вот…

Лыш мотнул щетинистой головой, глянул холодно. И ответил опять четко и размеренно, будто расставил деревянные кубики:

— Нет. Я сам виноват. Надо было привязать, а я забыл. И вот последствие…

— Ну, извини еще раз, Лыш, и я пойду. Мне пора.

Лыш смотрел мимо. Валерий все же кивнул ему, взял чемоданчик и пошел прочь. Но через несколько шагов не выдержал, оглянулся. Они встретились глазами. Лыш смотрел без прежнего недовольства, а как-то… слегка ласково даже.

— Пока, — с облегчением сказал Валерий.

Лыш чуть улыбнулся (шевельнулась болячка на губе):

— Аакса танка, тона…

— Итиа… — машинально ответил Валерий. И пошел к выходу со двора — тоже с полуулыбкой.

И лишь на другом дворе — похожем на прежний, и абсолютно пустом — Валерия словно ударили навстречу тугой подушкой. Он постоял, помотал головой, чувствуя на губах мелкий сухой песок («красный песок»!). Кинулся обратно — и бежать было трудно, будто он двигался в текущей навстречу воде.

Вот он двор, где они только что говорили!

Но Лыша не было. Не было на всей ширине просторного, как зеленый полигон двора. И звенело солнечное безмолвие…

Хозяйка оказалась рыхлая, добродушная, говорливая.

— Как звать-то?.. Валерик, значит! А меня кличут баба Клава. Соседки попрекают: «Какая ты „баба“, даже не на пенсии еще, и мужики на тебя поглядывают», — да я им обратно: «Не мелите языками, окаянные, грех один!» Мое дело нынче одно: молодежь опекать, будто внуков своих… Вот и Юнка, племянница, дочка брата Василия, меня бабой Клавой зовет, с малых лет повелось… Она тут, при мне, Юночка-то, родители из Коврова прислали на учебу, да очная учеба не получилась из-за конкурса, теперь на заочной она, в школе художников, а работает на Фарфоровом заводе, посуду разрисовывает…

Валерий спросил, нужен ли аванс.

— Да подожди с авансом-то, поживи сперва, может еще не понравится!

Валерий сказал, что понравится.