Гонец. Том 1 - Григорий Володин

Григорий Володин

Гонец. Том 1

Глава 1

— Леонид Евгеньевич, можно с вами? — улыбнулась девятиклассница Катя Кузнецова, едва запрыгнув в автобус одной из последних. Она забавно оттопырила большой палец и мизинец, показывая гавайскую «шаку» — жест, означающий среди прочего дружеское приветствие.

Знай я, что ждет нас через полчаса, непременно разрешил бы ей сесть рядом, сразу за водителем. И дело даже не в том, чтобы всю дорогу увлеченно вещать о крепости Маглич и средневековых зодчих, возводивших ее над обрывом. В конце концов, учителем истории я стал именно из-за страсти к таким рассказам, а Кузнецова всегда слушала, затаив дыхание. Дело в другом: я бы не отправил её на задний ряд к подружкам с наказом пристегнуться. И это бы избавило меня от больших хлопот в будущем.

Вскоре, когда мы петляли по горному серпантину на подъезде к месту экскурсии, из-за слепого поворота прямо на нас вылетела легковушка с пьяными подростками. Наш водитель рванул руль, уходя от лобового столкновения. Удар, оглушительный скрежет металла об отбойник — и вот задняя часть автобуса уже висит над бездной.

Я вскинул голову, оглядываясь. Многотонный кузов, наполовину оказавшийся в воздухе, застонал и просел. Из-за жуткого перекоса рамы створки дверей намертво заклинило в искореженных проемах, а пробитая пневматика лишь бессильно шипела. Мне пришлось ногами выбивать остатки растрескавшегося лобового стекла, чтобы по одному выталкивать наружу паникующих школьников. Затем мы вместе со старшеклассниками еле вытянули наружу контуженного, стонущего водителя. Когда я уже думал, что все спасены, одна из девочек снаружи в истерике крикнула:

— Леонид Евгеньевич, там Катя… спит!

Я оглянулся. Конечно, в состоянии шока девочка подобрала неверное слово. Кузнецова ударилась виском о стойку окна и безвольно обмякла в кресле там, на самых задних рядах, повисших над пропастью.

Знаете, я ведь не герой. Даже не близко. Но это мои дети, моя ответственность. К тому же у Кати, с её живым умом и легкой детской влюбленностью в преподавателя, были все задатки блестящего историка.

Каждый мой шаг отдавался металлическим скрипом. Автобус покачивался. Добраться до неё по накренившемуся, усыпанному вещами полу оказалось полбеды. Поднять обмякшую девятиклассницу — задача не из простых. Она казалась невыносимо тяжелой. Скользя подошвами по линолеуму, я поволок её к выходу, с трудом переваливая через спинки сидений.

Передать девочку в руки мальчишек через разбитое лобовое стекло стоило последних сил. Я высунулся по пояс, с натугой выталкивая её наружу. В этот момент Катя застонала, приоткрыла мутные от испуга глаза и посмотрела на меня.

И тут скальная порода под задними колесами хрустнула.

Лишившись веса девочки на передней оси, автобус окончательно потерял баланс. Резкий рывок — и многотонный кузов пополз назад. Пол буквально ушел у меня из-под ног, затягивая обратно в салон. Я, все еще наполовину высунувшийся из окна, понял: до падения осталось не больше секунды.

Осознание неминуемой гибели обрушилось ледяной волной, вымораживая панику.

Теряя опору и соскальзывая вниз, я напоследок поднял руку. Оттопырив большой палец и мизинец, показал жест ошеломленной Кате. А затем улетел в бездну вместе с грудой искореженного металла.

А ведь «шака» также значит и: «Всё будет хорошо. Расслабься».

* * *

— Прибыли, господин Леон, — настойчиво тормошит меня за плечо чья-то рука, выдергивая из вязкой темноты.

Я с трудом разлепляю веки и пытаюсь сфокусировать мутный взгляд. В тусклом, дрожащем свете кареты вырисовываются два силуэта: сгорбленная старуха и конопатая девушка. Обе кутаются в грубые суконные плащи с капюшонами. По крыше экипажа барабанит, за мутным стеклом хлещет плотный дождь. Будит меня как раз та, что помоложе. Лицо у нее напряженное, а взгляд какой-то обреченный и грустный.

Сознание судорожно пытается зацепиться за реальность. Что это? Последние посмертные галлюцинации угасающего мозга? Или загробная жизнь?

— Выходите, господин, — вдруг проскрежетала старуха, буравя меня колючими, выцветшими глазами. — Перед смертью всё равно не надышишься. Хватит рассиживаться.

— Бабушка! Ну как вы можете! — девушка возмущенно обернулась к ней, нервно теребя край своего плаща.

— Смерть-то, вообще, уже позади, — хрипло бормочу я, пытаясь размять затекшую шею и оглядывая тесное нутро кареты. Голос звучит непривычно, ломаясь на высоких нотах.

Обе женщины уставились на меня как на умалишенного.

— Это всё стресс… — неуверенно пожала плечами девушка. Она поспешно толкнула тяжелую дверцу кареты и первой выпорхнула прямо под ливень, скрываясь в темноте.

Старуха же замерла на месте, выталкивая меня наружу своим немигающим взглядом. Я, пошатываясь, поднялся, опираясь на сиденье, скользнул взглядом по мутному окну — и застыл, как громом пораженный. Сквозь потеки дождевых капель на темном стекле на меня таращился тучный, одутловатый юноша лет четырнадцати. На нем был дореволюционный кафтан, едва сходящийся на животе под полами плаща. Я инстинктивно сделал шаг к выходу — и нелепый толстяк в отражении качнулся мне навстречу.

Так это что… я? Мне лет теперь как той же Кате Кузнецовой?

Рука сама собой потянулась вверх. Я коснулся щеки — отражение повторило мой жест. Схватил, дернул себя за второй подбородок — у юнца в стекле комично задрожали пухлые щеки. Куда, черт возьми, делся подтянутый сорокалетний учитель истории Леонид Рыков? Неужели реинкарнация существует? Это и есть перерождение души? Если, конечно, я сейчас не лежу в палате интенсивной терапии, застряв в предсмертной коме.

— Господин! — старуха нетерпеливо кашлянула, возвращая меня в реальность.

Даже не дают толком изучить эту тушку, в которой я каким-то чудом очутился. Цокнув языком, я натянул на голову капюшон и грузно спрыгнул из кареты прямо в холодную слякоть. Дверь за спиной захлопнулась — старуха за мной не пошла.

Снаружи, сложив руки на груди, стоит высокий мужчина, натянув капюшон поглубже. Кучер на козлах сидит сгорбившись, глядя куда-то вдаль, туда, где на вершине крутого холма мерцают в ночи тусклые огни.

— Вы его привезли всё же, — хмыкает высокий мужчина.

— Приказ короля, мастер, — девушка низко кланяется.

Мужчина раздраженно отмахивается, мол, знаю без тебя, и отворачивается. Девушка торопливо шагает ко мне, понижая голос до едва различимого шепота.

— Господин, простите меня, — она заминается, избегая смотреть мне в глаза. В моей памяти всплывает ее имя — Вера. — Последний флакон кончился еще вчера. Больше лекарств нет… Совсем нет.

Она поднимает взгляд, и в нем плещется столько жалости, словно я уже лежу в гробу. Я мысленно хмыкаю. Значит, я не просто заперт в теле пухлого подростка. Я еще и сижу на каких-то