Голые среди волков - Бруно Апиц

нам драгоценные часы. Может быть, сегодня тревога повторится и эвакуации не будет. А может, фашисты снова устроят облаву как вчера… Пока мы еще во власти эсэсовцев, моя проклятая роль старосты лагеря вынуждает меня выполнять приказы. Поэтому я сообщаю вам приказ о втором этапе, но я больше не буду составлять его, даже рискуя, что нас погонят силой. Вы меня поняли? – Кремер не стал ждать ответа, прочитав его на лицах. – Держитесь! Стойко держитесь! И скажите это вашим.

На пути к баракам старост останавливали взволнованные люди. Противоречивые слухи будоражили заключенных.

– Правда ли, что у Буттштедта выброшен десант парашютистов? И что американский авангард приближается к Эрфурту?

– Знаете ли что-нибудь точно? Выяснили что-нибудь? Верно ли, что сегодня пойдет еще один этап?

Вопросы, надежды, опасения…

Жесткая лагерная дисциплина, все эти годы державшая заключенных под своим гнетом, распалась в хаотической суете последних дней. Никто больше не думал о предписаниях и запретах. Фашисты потеряли власть, и для массы заключенных оставалась только опасность эвакуации или уничтожения.

Бохов с Кремером пошли в барак советских военнопленных. Богорский и несколько руководителей групп Сопротивления уединились с немецкими товарищами в уборной барака. Бохов принес пять пистолетов, которые мгновенно исчезли под одеждой заключенных.

План Богорского был прост. Группы Сопротивления шагают по бокам колонны и прикрывают фланги. Богорский с группой людей – в хвосте. Он рассчитывал, что в конвое будет двести эсэсовцев. Значит, на одного эсэсовца придется четверо красноармейцев. Их задача – молниеносно обезвредить и обезоружить как можно больше эсэсовцев. Остальные должны немедленно ввязаться в бой. Если нападение удастся, этап пробьется в Тюрингский лес и оттуда установит связь с американцами. Если же план не удастся…

– Что ж, – сказал Богорский, – тогда мы будем знать, что выполнили свой долг.

Руководители групп пошли распределять оружие. Богорский остался наедине с немецкими товарищами. Надо было прощаться.

Богорский протянул Кремеру руку и, как в прошлый раз, сказал лишь одно слово:

– Товарищ!

Они молча обнялись.

Грудь Бохова захлестнула горячая волна, когда Богорский безмолвно положил ему руки на плечи. Сквозь хрустальную пленку слез их взоры побратались, обоих всегда связывала братская любовь. Они улыбнулись друг другу.

Заглушая в себе горечь расставания, они оживленно заговорили.

– Я еще должен кое-что вернуть, – сказал Богорский. – Ребенка!

– Он у тебя? – спросил пораженный Кремер.

Богорский ответил отрицательно.

– Значит, все-таки ты стащил его, а мне сказал неправду?.. – воскликнул Бохов.

– Я всегда говорить тебе правда и сейчас говорить в последний раз: я не уносить ребенка. – Он вышел и вскоре вернулся с молодым красноармейцем. – Это он, – указал Богорский на солдата.

Тот, сияя, кивнул. Состоя в команде, обслуживавшей эсэсовский свинарник, он по распоряжению Богорского выкрал малыша и спрятал его в закутке супоросой свиньи. Там ребенок находится и теперь. Никто в команде об этом не знал…

Немного позже Кремер отправился туда. Он и Бохов решили устроить ребенка в тридцать восьмом блоке.

Команда свинарника тоже сильно поредела после этапов. В кое-как сколоченном сарае, куда вошел Кремер, находилось всего несколько заключенных. Он без обиняков сообщил им о цели своего прихода. Для них было полной неожиданностью, что в свинарнике спрятан ребенок.

– Пойдем, – позвал Кремер одного из поляков-свинарей и вошел с ним в хлев. Перед закутком Кремер остановился. – Он тут.

Поляк пополз мимо потревоженной, расхрюкавшейся свиньи. В глубине, под кучей соломы, он в самом деле обнаружил мальчика. Кремер завернул его в одеяло.

Бохов предупредил обитателей тридцать восьмого блока, и они с нетерпением ждали прибытия малыша. Все пошли за Кремером в общее помещение. Бохов взял у Кремера сверток, положил на стол и осторожно развернул одеяло.

Невероятно запущенный и загаженный, лежал перед ними дрожащий ребенок. Потрясенные, все смотрели на него. Мальчик не производил впечатления изголодавшегося: молодой солдат заботился о его питании, но от ребенка шел отвратительный запах. Кремер выпрямился и засопел.

– А ну-ка, приведите его в человеческий вид…

Несколько решительных «нянек» сразу же принялись за дело. Они сорвали с малыша грязные лохмотья и обмыли его. Среди «нянек» был поляк. Он ласково заговорил с мальчиком на его родном языке, растер чистой тряпкой озябшее тельце. Потом ребенка перенесли в спальное помещение и уложили в теплую постель. Смущенные и молчаливые, стояли заключенные. Задумчиво покачав головой, Бохов сказал:

– Много горьких часов доставил он нам. Клуттиг и Райнебот гонялись по его следу. Как почтовый пакет, переходил он из рук в руки. Теперь он у нас и останется с нами до конца.

Возможно, не все поняли, что сказал Бохов. Среди обитателей барака было много новичков – французов, поляков, чехов, голландцев, бельгийцев, евреев, украинцев. Бохов, улыбаясь, обвел взглядом стоявших, и они улыбнулись ему в ответ.

Вторая за день воздушная тревога вновь окутала лагерь тишиной. Она длилась много часов, в течение которых не было слышно ни далеких разрывов, ни гула моторов в небе. Громкоговорители в бараках молчали. Пустынный, оцепенелый простирался аппельплац, где еще несколько часов назад царила дикая суета. Даже часовые на вышках стояли, не шелохнувшись. Все было погружено в могильную неподвижность. Трудно было поверить, что недалеко от лагеря шла война.

Затишье продолжалось до вечера. Когда наконец завыла сирена, повышая тон до дисканта, означавшего отбой, лагерь стал понемногу оживать.

Кремер, во время тревоги находившийся в канцелярии, глянул в окно. У ворот все еще царила тишина, зловещая тишина!.. А ведь должны уйти еще десять тысяч человек… С минуты на минуту Кремер ждал приказа об отправке. И тогда начнется облава, ведь он не составил этапа. Но… ничего не последовало.

Успокаивая себя, Кремер подумал: «Тревога принесла пользу: мы выиграли день. Сегодня уже не будет эвакуации».

Но вот у ворот началось какое-то движение. Работники канцелярии бросились к окнам. Колонна эсэсовцев, выйдя из казарм, шагала вдоль ограды к воротам.

«Что случилось?»

И тут же раздался голос Райнебота:

– Лагерный староста с военнопленными – к воротам!

Кремер посмотрел на громкоговоритель: этого он опасался. Тяжелыми шагами направился он в свою комнату, надел пальто.

Приказ Райнебота взбудоражил лагерь. Из всех бараков выбегали заключенные. Когда Кремер подошел к бараку военнопленных, там уже собралась толпа. Бохов, Кодичек, Прибула и ван Дален протиснулись вперед. Неподвижные, молчаливые, стояли они плотной кучкой. Но вот толпа заколыхалась – из барака вышел Кремер с первой партией советских военнопленных. Колонна сформировалась. Последним появился Богорский. На нем была уже не полосатая одежда заключенного, а – как и на остальных его товарищах – изношенное обмундирование солдата Красной армии.

Военнопленные построились шеренгами по десять человек.

Кремер дал сигнал к