Голодный прилив - Амитав Гош

лодка, чтобы до него добраться. На вопрос о цене назвали откровенно завышенную сумму. Только теперь Пия поняла, что это подстава и ее элементарно разводят. Она предприняла несколько беспорядочных попыток найти других лодочников, но вид Медж-да и его спутника всех отпугивал. Никто не захотел иметь с ней дела.

Пии стало ясно, что перед ней сейчас стоит выбор: либо вернуться и подать жалобу в Лесной департамент — либо согласиться на предложение и начать исследования. После почти целого дня, проведенного в конторе, ей была невыносима сама мысль о возвращении. Пия сдалась и согласилась нанять лодку Медж-да.

По пути к лодке ее охватило раскаяние. Возможно, она слишком сурово судила этих людей? Возможно, они и в самом деле обладали громадными знаниями этой местности? В любом случае вреда не будет, можно посмотреть, смогут ли они помочь. В одном из рюкзаков у нее лежала карточка, которую она выбрала специально для этого исследования, с изображением двух видов речных дельфинов, обитающих в этих водах, — гангского дельфина и иравадийского дельфина. Рисунок был взят из монографии 1878 года. Это, конечно, не лучшие и не самые правдоподобные изображения, с которыми она встречалась (ей было известно бесчисленное количество более точных и реалистичных фотографий и диаграмм), но по какой-то причине ей всегда везло с этими рисунками — похоже, на них животные были более узнаваемы, чем на более реалистичных версиях.

В прошлом, на других реках, такие карточки порой очень помогали в сборе информации. Если общение хоть как-то складывалось, Пия показывала картинки рыбакам и лодочникам и расспрашивала об их наблюдениях, численности животных, поведении, сезонной динамике и тому подобном. А если переводить было некому, она просто демонстрировала карточку и ждала ответа. И часто срабатывало — люди узнавали животное и показывали ей места, где его можно встретить. Но, как правило, только самые наблюдательные и опытные рыбаки могли обнаружить связь между картинкой и животным, которое на ней изображено. Относительно немногие когда-либо видели это создание вживую целиком, их представление чаще ограничивалось мимолетно мелькнувшим дыхалом или спинным плавником. По этой причине карточки нередко вызывали неожиданные реакции — но никогда прежде эти иллюстрации не рождали настолько странного отклика, как у Медж-да. Сначала он перевернул карточку и рассмотрел картинку вверх ногами. Потом, указывая на картинку с гангским дельфином, спросил, птица ли это. Пия поняла, потому что он использовал английское слово.

— Птица? Птица?

Пия настолько оторопела, что сама еще раз посмотрела на картинку, пытаясь прикинуть, о чем он подумал. Загадка разрешилась, когда Медж-да ткнул пальцем в длинную морду животного, с двумя рядами острых зубов. Картинка, словно оптическая иллюзия, как будто меняла форму, пока она на нее смотрела, — у Пии возникло ощущение, что она теперь видит изображение его глазами. Стало понятно, как могла произойти эта ошибка, — принимая во внимание пухлое, как у голубя, тело животного и его ложкообразный клюв, похожий на клюв цапли. И конечно, у гангского дельфина не было выразительного спинного плавника. Но потом нелепость этого замечания дошла до нее — как может гангский дельфин быть птицей?

Пия отобрала карточку и отвернулась, чтобы скрыть улыбку, которая так и не сходила с ее лица до конца поездки, исчезнув только в тот момент, когда она увидела судно Медж-да — дряхлый дизельный катер, приспособленный для туристов, с рядами пластиковых стульев, установленных позади рубки под закопченным тентом. Ей хотелось бы плоскодонку или легкую лодку из стеклопластика с подвесным мотором. Опыт научил ее, что именно такой тип судна лучше всего подходит для изучения рек. Пия начала сожалеть о порыве, который побудил ее согласиться на предложение, но теперь уже поздно было отступать.

Когда она поднялась по трапу на борт, вонь дизельного топлива ударила в лицо, как пощечина. Около полудюжины юных помощников возились с двигателем. Когда его наконец завели, рев оглушал даже на палубе. Затем, к ее удивлению, Медж-да приказал помощникам покинуть катер. Команда, очевидно, должна была состоять только из него самого и лесного инспектора. Почему только эти двое? Что-то во всем этом было неправильно. Пия с беспокойством наблюдала, как остальные сходят на берег, и ее опасения только укрепились, когда Медж-да разыграл странную пантомиму, якобы приветствуя ее на своем судне. Так получилось, что он был одет в точности как она — синие штаны и белая рубашка. Сама она не обратила на это внимания, но у него совпадение явно вызвало интерес. Серией жестов, указывая на себя и на нее, он без слов указал на общие черты в их внешности — одежда, цвет кожи, темный оттенок глаз и короткие вьющиеся волосы. Однако представление закончилось жестом одновременно загадочным и непристойным. Прыснув со смеху, он высунул язык, а рукой ткнул себе в пах. Пия поспешно отвернулась, нахмурилась, недоумевая по поводу смысла этой нелепой коды. Лишь позже она поняла, что это сопоставление языка и пола было комментарием различий между ними.

Смех, последовавший за странным выступлением, обострил ее сомнения насчет этой парочки. Не то чтобы она не привыкла к обществу соглядатаев и телохранителей. Годом раньше, во время экспедиции на Иравади, ее заставили — «рекомендовали», если использовать правительственный эвфемизм, — взять трех ненужных ей людей. Они были одеты одинаково, все трое, в трикотажные рубашки для гольфа и клетчатые саронги, и на всех были одинаковые темные очки в металлической оправе. Позже до нее дошли слухи, что эти трое были из военной разведки, правительственные шпионы, но она никогда не чувствовала рядом с ними никакого беспокойства, никакого ощущения угрозы. Напротив, она всегда ощущала себя защищенной завесой обыденности своих действий: долгие часы стояния в качающейся лодке под палящим небом и рассматривания в бинокль водной глади с перерывами лишь на заполнение бланков данных с интервалом в полчаса. Тогда на Иравади, равно как на Меконге и Маха́каме, Пия не отдавала себе отчета, что прежде всего ее защищает ее несомненная чужеземность. Это было написано на ее лице, проглядывало в черных коротко стриженных волосах, смуглой коже. По иронии судьбы здесь — в месте, где она была гораздо большим чужаком, чем где-либо еще, — внешность лишила ее такой защиты. Стали бы эти мужчины относиться к ней таким же образом, будь она, скажем, белой европейкой или японкой? Едва ли. И уж точно не посмели бы вести себя так с ее кузинами из Колкаты, которые держали наготове все признаки своей принадлежности к высшему обществу, как винтовку с лазерным прицелом. Уж они бы знали, как применить это оружие против таких парней, и сказали бы, что это