Живописец душ - Ильдефонсо Фальконес де Сьерра

изменила правила застройки: после Всемирной выставки 1888 года, согласно новому регистру, допускались декоративные элементы на фасадах, венчающие части, балконы… Строгость XIX столетия уступила место роскошным орнаментам, единообразие – неповторимым чертам, и с развитием промышленности, которое привело к обогащению буржуазии и обнищанию трудящихся, многие богачи захотели придать новый облик монотонным зданиям, простоявшим всего каких-нибудь пятьдесят лет, приспособить их к новым временам, особенно к художественному течению, допускавшему полет фантазии.

Это и происходило с домом Льео-и-Мореры, который Доменек превращал в один из лучших в городе образцов архитектуры и декоративного искусства, причем последнее мыслилось не как нечто независимое, некое дополнение, но как неотъемлемая часть всего ансамбля. Далмау самозабвенно слушал, как Доменек вещает о слиянии света, цвета и форм в интерьерах. Для этой цели он привлек лучших тогдашних мастеров: Арнау, Жуйоля, Серра, Ригалта, Эскофета, Бру, Хомара. Они были первыми в своих отраслях: мозаике, керамике, скульптуре, маркетри… и всеми ими руководил, все держал под контролем великий архитектор. Доменек придерживался эклектизма в рамках стиля модерн, ратовал за обилие декоративных элементов на фасадах и в интерьерах, но, в отличие от Гауди, который изгибал камни, сохранял в своих творениях порядок, подкупающее эстетическое равновесие.

Это было не то что пройтись по Пасео-де-Грасия, разглядывая здания, как столько раз делал Далмау на протяжении всей своей жизни. Посещая стройки, юноша углублялся в причины, мотивы того или иного решения; постигал страсть, какую все эти архитекторы и мастера декоративных искусств вкладывали в свои проекты. Доменек был эрудитом. Человек глубокой культуры, он мог пропустить званый обед ради того, чтобы в одиночестве почитать книгу. Политик, писатель, очеркист, историк, преподаватель, архитектор, видный общественный деятель Каталонии; все заслуги и достоинства соединялись в одном человеке, а он, этот человек, с энтузиазмом вырисовывал деталь мебели, или флюгер, или водосток, или камин.

Гауди и Доменек. Два гения. Оба чарующие, бестрепетно смелые, дерзкие в своих творениях. Один вспыльчивый, другой уравновешенный. Один надменный, другой безмятежный. Далмау сравнивал себя с обоими и не находил в себе достоинств, подобных тем, какими каждый из них обладал. Ему недоставало культуры, не хватало смелости. На самом деле он был всего лишь сыном пары анархистов из рабочей среды, ему посчастливилось выделиться в рисовании и обратить на себя внимание учителя, который взял его под свое крыло. Он, дитя анархизма и нищеты, возгордился, добившись кое-какого успеха, стал заноситься не по чину; богатые этого не потерпели и публично унизили его. Далмау сделал набросок глаза на лежавшем перед ним листке и взглянул на него беспристрастно: какая пошлость. Гениям удается показать свое искусство в самых непритязательных вещах, хоть бы и в дверном молотке. Он снова попробовал изобразить глаз Урсулы. Потом еще раз. И еще. Одни листки порвал, другие скомкал.

Решил заняться другими предметами, цветами например, которые он всегда изображал мастерски. Но сейчас и цветы ему не понравились. Потом и тела, которые он попытался набросать. У него будто похитили магию.

– К чему эти взгляды, горшечник? – спросила Урсула однажды после обеда, улучив минуту, когда они остались одни.

На столе под хрустальной люстрой, застеленном зеленоватой скатертью, искусно расшитой цветочным узором, придуманным самим учителем, сверкали приборы и бокалы, но Урсула, словно играя с ним, во время всего обеда прятала глаза.

Далмау, как мог, скрыл потрясение и оглядел ее с ног до головы: старшая дочь дона Мануэля Бельо, похоже, избавилась от консервативного влияния родителей. На ней было длинное, в пол, светло-лиловое платье с вышивкой и кружевными вставками черного цвета, такое тонкое, изящное, что каждое ее движение словно запечатлевалось, будто она, следуя веяниям модерна, французского ар-нуво, диктовавшего моду для женщин, стремилась казаться эфирным созданием. Корсаж, стягивавший живот и поднимавший бюст, возвышался над осиной талией.

– Все смотришь и смотришь, – разрушила чары Урсула.

Дерзкая улыбочка нарисовалась на ее губах, это задело Далмау, но ведь такой Урсулы он и искал. Хотел видеть ее гордой, дерзкой. Должен был лицезреть в ней повелительницу.

Донельзя бережно Далмау прикоснулся к талии, скользнул пальцем вниз.

Урсула затрепетала, хотя попыталась это скрыть. Задрала подбородок, смерила Далмау надменным взглядом. Мурашки побежали у него по спине. Как весь облик столь юной девушки может выражать такую суровость? Урсула схватила палец Далмау, который, очертив контур ее живота, остановился на бедре, и переместила его на венерин бугорок. Они стояли у входа в музыкальный салон, их любой мог увидеть. Урсула втащила его внутрь, и они спрятались за открытой дверью. Там она сунула руку в штаны Далмау. Он пытался заглянуть ей в глаза: по-прежнему холодные, непроницаемые.

Далмау постарался доставить ей наслаждение, хотя бы через лиловое платье с узким кружевом. Хотел посмотреть, изменится ли ее лицо, проявится ли на нем неистовство желания, но Урсула по-прежнему стояла недвижно, как статуя.

– Хватит, не то игрушку сломаешь, – предупредил он: Урсула довольно долго мяла в руке его возбужденный пенис, а он напрягал слух и через полуоткрытую дверь вглядывался в коридор.

Урсула в очередной раз пронзила его взглядом.

– Ты мой пупсик, – заявила она решительно. – А я никогда не ломала своих игрушек.

Ему удалось изобразить глаза девушки, но не в мастерской, не за рабочим столом, не на листе для рисования и не на холсте, поставленном на мольберт. Он это сделал через пару ночей, напившись в одном из притонов, ютящихся в самых темных и грязных закоулках города, куда нужно идти по мусорным кучам, обходя неподвижные тела пьяниц. Компания, с которой он пил, ему надоела, да он уже и не помнил, кто они такие. Отвратительная старуха с гнилостным запахом изо рта подошла, явно напрашиваясь на выпивку. Что-то бормотала, брызгала слюной, цеплялась липкими руками. Далмау заказал ей рюмку водки и засахаренные финики, но не позволил сесть рядом.