Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

то подходя к окну, то садясь в одно из двух кресел, прежде чем наконец вошла Белл.

– Маменька еще не спускалась? – спросила она.

– Белл, – проговорила Лили, – что-то произошло. Маменьке принесли письмо.

– Произошло? Что произошло? Кто-нибудь заболел? От кого письмо?

Белл уже собралась бежать к матери, но Лили ее остановила.

– Не надо, Белл, – сказала Лили. – Не иди к ней пока. Я думаю, оно от… Адольфуса.

– О, Лили, что ты имеешь в виду?

– Не знаю, милая. Мы подождем еще чуть-чуть. Не смотри так, Белл.

Лили постаралась сделать спокойное лицо, и ей это почти удалось.

– Ты так меня напугала, – сказала Белл.

– Я сама напугана. Вчера он прислал мне всего одну строчку, а сегодня – ни одной. Вдруг с ним случилось какое-нибудь несчастье! Миссис Крамп сама принесла маменьке письмо, а это так необычно.

– Ты уверена, что письмо от него?

– Нет, я с ней не говорила. Теперь я пойду к ней. Не ходи со мной. О, Белл, не смотри так несчастно.

И Лили поцеловала сестру, а потом очень мягкими шагами поднялась к матери.

– Маменька, можно войти? – спросила она.

– О! Мое дитя!

– Я знаю, маменька, что письмо от него. Скажи мне все сразу.

Миссис Дейл прочла письмо. Беглым взглядом она ознакомилась с его содержанием и сразу поняла, какая беда их постигла. Эта беда не оставляла надежды. Человек, написавший такое письмо, не может вернуться, а если и вернется, его невозможно будет принять. Беда свалилась на них, и ее придется нести. В письме обнаружилась короткая записка для Лили. «Отдайте ей вложение, – написал Кросби в письме, – если не сочтете это недолжным. Я оставил записку незапечатанной, чтобы Вы могли ее прочесть». Миссис Дейл, впрочем, еще не прочла записки и сейчас накрыла ее носовым платком.

Я не стану целиком пересказывать письмо Кросби. Оно состояло из двух листов почтовой бумаги, исписанных с обеих сторон, и было таким, что всякий, писавший что-либо подобное, неизбежно чувствовал себя подлецом. Мы видели, как трудно было Кросби за него взяться, но чудо, что кто-то вообще справился с такой задачей. «Знаю, Вы меня проклянете, – гласило оно, – и я заслуживаю проклятия. Я знаю, что буду наказан, и должен нести свое наказание. Худшая моя кара такова: я никогда больше не осмелюсь поднять голову». Дальше он писал: «Извиняет меня лишь мое убеждение, что со мной она была бы несчастна. Она воспитана как ангел, с чистыми мыслями, со святыми надеждами, с верой во все доброе, высокое и благородное. Меня всю жизнь окружало злое, низкое и подлое. Как мог бы я жить с нею или она со мною? Знаю, что это так, но моя вина, что я не знал этого, когда был с ней. Я решил рассказать Вам все, – продолжал он ближе к концу письма, – посему сообщаю, что уже обручен с другой. Ах! Я предвижу Вашу горечь, когда Вы прочтете эти слова, но она не будет горше того чувства, с которым я это пишу. Да, я уже обручен с девицей, которая подойдет мне и которой подойду я. Вы не ждете, что я стану отзываться дурно о будущей спутнице моей жизни. Однако она такова, что с ней я могу сочетаться без внутреннего убеждения, что тем навсегда загублю ее счастие. Лилиан, – писал он, – я буду до конца дней поминать в молитвах и надеюсь, что она скоро все забудет и полюбит честного человека, что ей никогда больше не встретится никто столь же вероломный, как… Адольфус Кросби».

Каким было выражение его лица, когда он выводил эти слова под мертвенным светом маленькой одинокой лампы? Если бы Кросби сел за письмо на службе, днем, в кабинете, где люди входили и выходили, он едва ли написал бы о себе так откровенно. Он бы подумал, что написанные слова останутся и могут быть в будущем прочитаны теми, кому не предназначались. Но в одиночестве, под утро, почти искренне раскаиваясь в своем грехе, он подумал, что ему все равно, кто прочтет эти слова. По крайней мере они правдивы. Теперь их читала та, кому они были адресованы, а дочь стояла перед матерью и ждала приговора.

– Скажи мне все сразу, – потребовала Лили; но мать не находила слов для рокового известия.

– Лили, – проговорила она, вставая и оставляя на диване два письма; адресованное ее дочери лежало под носовым платком, но другое, которое миссис Дейл только что прочла, было распечатанным и на виду. Она взяла руки дочери в свои, посмотрела ей в лицо и выдавила: «Лили, дитя мое!» Потом зарыдала и не смогла продолжить.

– Это от него, маменька? Можно мне прочесть? Он не…

– Это от мистера Кросби.

– Он заболел, маменька? Скажи мне сразу. Если он заболел, я поеду к нему.

– Нет, ангел мой, он не заболел. Подожди минутку… не читай еще. О, Лили! В письме плохие новости… очень плохие.

– Маменька, если он не в опасности, я могу прочесть. Там плохое для него или только для меня?

Тут служанка постучала и, не дождавшись ответа, приоткрыла дверь.

– Извините, мэм, мистер Бернард внизу, хочет с вами поговорить.

– Мистер Бернард! Попроси Белл к нему выйти.

– Мисс Белл с ним, но он говорит, ему нужно видеть именно вас.

Мисс Дейл чувствовала, что нельзя оставить Лили одну. Она не могла ни забрать письмо с собой, ни оставить дочь рядом со вскрытым конвертом.

– Я не могу с ним увидеться, – сказала миссис Дейл. – Спроси, что ему нужно. Скажи, что сейчас я не могу спуститься.

Служанка ушла, и Бернард пересказал Белл то, с чем пришел.

– Бернард, ты что-нибудь знаешь? – спросила она. – С мистером Кросби ничего не случилось?

Тогда он в нескольких словах все ей открыл и, поняв, отчего тетушка не может к нему спуститься, вернулся в Большой дом. Белл, оглушенная известием, не понимая, что делает, села за стол и оперлась на локти.

– Это ее убьет, – сказала она себе. – Лили, милая моя Лили! Это ее точно убьет!

Однако мать по-прежнему была с дочерью и так ей еще ничего и не сообщила.

– Маменька, – сказала Лили, – что бы это ни было, я, разумеется, должна знать. Я начинаю угадывать правду. Тебе больно будет ее сказать. Можно я прочту письмо?

Миссис Дейл изумлялась спокойствию дочери. Не может быть, чтобы Лили угадала правду, иначе она не стояла бы так, с сухими глазами и несломленным мужеством.

– Ты прочтешь его, но я должна прежде тебе сказать. Ах, дитя мое, родная моя доченька!

Лили к этому времени опустилась на кровать, а