Лемурия - Карл Ганс Штробль

ее отдачей в области психики, его не уложить в одну емкую формулу, как в элементарной физике. Каждый человек – кладезь прошлого и манифест своих призрачных пращуров. Давайте-ка я поделюсь с вами одним случаем из собственной жизни… может, вы поймете… Дело было в одной из богатых художественных галерей Голландии. Из-за утомления и отвращения к гомону окружающих меня туристов у меня появилось желание насладиться сокровищами культуры – каковые алчный я почти что успел счесть своими, – в одиночестве, без отвлечения. Я страстно желал дать им, а не каким-то там зевакам, слово – услыхать сокровенные голоса искусства. Пока хранители музея, ни о чем не подозревая, расхаживали по залам, извещая гостей о скором закрытии, я затаился, прошмыгнув за спиной одного из них, в самом темном углу чулана уборщика, оказавшегося незапертым. Там было полно щеток, метелок и ведер… Сквозь бахрому одного отличного веничка я смотрел, как высокий парень с матросской бородкой шествует по коридору – от того места, где выставлялся «Ночной дозор» Рембрандта. Он тряс связкой ключей, видимо, получая удовольствие от создаваемого железками звона, выпроваживал припозднившихся посетителей, флегматично обметал рукавами артефакты сытого и безоблачного времени и харкал в каждую вторую плевательницу, попадавшуюся на пути, – будто это входило в круг его служебных обязанностей. Так вот, он, значит, прошествовал мимо моего укрытия. Затем с разных сторон подтянулись остальные сторожа – я услышал их разговоры в коридоре. И вот наконец тройной поворот ключа в замке дверей главного входа объявил мне желанное затишье. Оставшись один, я вышел из своего укрытия на берег моря тишины, простертого от моих ног до края горизонта. Теперь я ступал, смиренный и остро осознающий свою ничтожность, подле этих избранных плодов прихотливого ума, сличал их тайную жизнь… Помпезные и пышные экспонаты публичных залов утратили свое гнетущее величие – зато малозаметные мастера, почти позабытые и никому особо не интересные, заговорили со всей присущей им горечью. Я замер перед одной из тех наводящих на размышления небольших картин, знакомящих с художественной жизнью той исчезнувшей Голландии, от которой в Голландии нашего времени, по-моему, не сохранилось ничего, кроме безудержной охоты до хлеба и зрелищ… Полотно изображало магазин торговца произведениями искусства, где все стены увешаны натюрмортами, а на мольбертах выставлены вычурные портреты. В ту пору было принято прославлять богатство, так что рисунок собрал в себе уменьшенные копии всех важных работ современников или предков – считайте, этакий компактный гид по истории голландского искусства. Художник представил выборку самых разнообразных любимых картин, ценимых во время его жизни. А среди картин – группа людей, настолько знакомая с этими предметами искусства, до того свободная от комплексов и высокомерного критиканства, насколько мы, дети нового времени, закомплексованы и брюзгливы! Всякий их жест, всякий взгляд не отвергал искусство и не оценивал его, а принимал и органично дополнял. Было ясно видно, что автор картины, пред которой я стоял, позволил себе легкий каламбур. Среди знаменитых полотен на главной стене, в невероятно красочной раме – меж картин Рубенса, Рембрандта, Ван де Велде, Яна Вермеера Делфтского, Франса Халса и Яна Стена, он разместил миниатюрную копию своей же работы, где еще раз воспроизвел всех дам и господ, всех Рубенсов с Рембрандтами – и… себя. Я чуть было не рассмеялся, да вот только музейный мрак до того сгустился, до того тяжким грузом лег на плечи, что веселье мое умерло, даже не родившись. Зато над самым моим ухом вдруг раздался голос:

– Шутка живописца пришлась вам по вкусу, герр? О, в те времена люди искусства знали толк в проказах. Хороший шут, верите ли, стоял на одной доске с самым смертельно серьезным человеком.

Рядом со мной появился невысокий тучный мужчина, чьи руки, заведенные за спину, заставляли солидный живот еще рельефнее выдаться вперед. Круглое, здоровое и румяное лицо показалось мне выписанным кистью Франса Халса – оно вполне подошло бы одному из тех «светских пейзажей» в гаагской галерее, где изображались банкеты аркебузиров. С властной уверенностью мой неожиданный компаньон, обряженный в глухой черный фрак с белой манишкой, ткнул пальцем в тот участок холста, где миниатюра картины должна была воспроизвести саму себя в третий раз.

– Полагаете, дальнейшая рекурсия невозможна – слишком мелкие штрихи? Полноте, герр – вы ошибаетесь! В ту пору художники отваживались на любые безумства. Давайте я вам докажу – ибо вы, смело оставшись в музее на ночь, всяко достойны узреть конечную истину! – Сказав это, он извлек из кармана фрака увеличительное стекло, подышал на него и отполировал шелковым рукавом. Когда все узкие полосы рассеянного света в огромном зале, казалось, сконцентрировались в этом стекле и утопающий в ночи музей вдруг озарил яркий свет, я призвал на помощь все благоразумие, каким только располагал. Все-таки есть у живописи определенный технический предел – выйти за него никому не дано! Штрихи, более тонкие, чем мельчайший орнамент Каналетто – чем златая нить на одеяниях его священников и драгоценные камни на коронах его монархов, – не способна оставить даже и самая искусная, самая неустрашимая кисть. Но я перевел свою волю в режим «чудесному – верь», и заглянул в предложенное мне увеличительное стекло. Сначала я не воспринял ничего, кроме размытых пятен – слипшихся, словно висящих на широких прутьях какой-то решетки, комьев алого и синего, подхваченных смахивающим на космическую спиральную туманность безумным вихрем. Эти цветные облака то тянуло в одно место, где они громоздились во что-то грубое и неясное, то выбрасывало в проемы загадочной решетки – и зрелище будто бы обретало структуру. Я всматривался, напрягал зрение, закрывал то один глаз, то другой, силясь подстроиться, поймать нужный угол для восприятия… и тут меня буквально накрыло. Клянусь, я, человек бывалый, отчаянно вскрикнул – и чуть не выронил стекло! Ибо ужас, обуявший меня, походил на тот, что охватывает нас, когда мы разглядываем кусочек своей кожи под большим увеличением. Ноздреватая плоть с воронкообразными лунками пор и сальными выделениями потовых желез… черные или светлые, покрытые мелкими зазубринками столбцы волос, вздымающиеся из красных фолликулов… все это смахивает на рельеф планеты, где правит кошмарное непотребство. Всякое масштабированное сверх меры зрелище, сдается мне, неизбежно навлекает тошноту – полный антипод возвышенных чувств, даруемых созерцанием чего-либо с высоты. Ниже предела свойственного нам критерия пропорциональности сокрыт невообразимый ужас… но все-таки вам наверняка интересно, что же увидел я в том стекле?

Сперва – еще одну копию картины, разумеется; репродукцию галереи, уже третью по счету, выписанную с фантастической точностью. Зрелище кружило голову, вызывало в уме уйму вопросов