Услышь нас, Боже - Малькольм Лаури

может быть такое, чтобы в окно вместе с человеком глядела вся природа и, однако, дом хранил бы сокровенность, уединенность? А здесь – может. Не просто солнечный свет струится в дом, а само движение и ритм моря – отраженные в воде горы, деревья, солнце встречно и многократно отражены в мерцающей игре света внутри дома. Словно бы там поймана часть природы – само ее живое, движущееся и дышащее отражение уловлено в этих стенах. Но вместе с тем дом расположен так хитро, что от соседей вся внутренность его скрыта. Приходится украдкой засматривать. Дерево, что мы посадили за домом, поднялось уже вровень с коньком, кизиловый куст белеет звездными гроздьями, дикая вишня, при нас не цветшая ни разу, теперь в цвету, как в снегу; цветут и примулы, оставленные нами, розовеет кипрей – ветер занес сюда от нашего нового дома семена этой красивой и незваной гостьи-травы. Как-то зимой – мы тогда были в Европе – здесь в метель родился ребенок. Плита новая, но старый стол, за который мы садились есть к окну, и два стула стоят как стояли. А вот и широкая койка, где мы провели медовый месяц (как же надолго растянулся он!), и желали друг друга, и терзались страхом разлуки, и бывали смутны сердцем, и видели, как всходят звезды и луна, и слушали грохот прибоя в шалые штормовые ночи нашей первой зимы, и где Валетта – бабушка кота, бегущего сейчас за нами следом, – спала с нами и по утрам будила нас, потягивая за волосы; давно уже отправилась она к кошачьим праотцам в лунное лоно. Но кто бы, глянув праздно на этот домик-времянку, на живую нитку сметанный, подумал, что здесь такая красота, такое счастье пережито, такие драматические события? «Гляньте на эту лачугу, – с презрительным смехом орет, перекрывая шум мотора, турист на своем катерке. – Ну ничего, недолго осталось торчать всем этим развалюхам! Начнем отсюда и все побережье расчистим! Автокемпинги, отели построим для хорошей публики, вырубим все эти деревья, раскроем местность, нанесем на карту. В этих крысиных норах все равно – одни укрыватели краденого да горстка старых браконьеров. Незаконнопоселенцы! Власти их который год гонят и не могут согнать!»

Вот здесь и началась наша жизнь, и как бы странно и нелегко ни было это начало, но сердце сжалось в нас от грусти. Страстная тяга и сбывшаяся надежда, утрата и обретение вновь, неудача и свершение, горесть и радость как бы слились в одно глубокое, сильное чувство. С крыльца, где мы стоим, за весенним туманом, внезапными валами хлынувшим на бухту, нечетко виднеется противолежащий конец ее береговой дуги, там сгорел наш второй дом, и в этом тоже нет трагедии. На его месте стоит новый, он хорошо отсюда виден, но вот стал застилаться туманом.

Туман, накатывая, обволакивает уже и нас, а солнце еще держится в небе платиновым диском; и словно какая-то музыка нам зазвучала – музыка, навсегда затаившаяся в доме отголосками тех слов жены, с которыми она, бывало, глядела сквозь это окно на крыльцо (в первые дни, когда мы думали пробыть здесь неделю, не больше, и осенью потом, когда все медлили с отъездом), варила кофе и негромко описывала утро самой себе и мне, словно вновь обретающему зрение слепому, которого приходится заново учить красотам и странностям мира. Словно эта музыка отомкнулась теперь нашему внутреннему слуху, заиграла – не музыка, а ее звучащая суть, нимало не сентиментальная, а свежая и чистая, и берущая за душу лишь тем, что звучит она так счастливо, ибо счастью свойственно брать за душу; или это прежние мы шепчемся? «Восход при ущербной луне, в зеленом небе… Белый иней на крыльце и на крышах, первый настоящий утренник… Вон под окном маленькая флотилия гоголей, а ночью здесь побывали еноты, я вижу их следы… Прилив какой высокий. Бедные мои голодные чайки. Как холодно, должно быть, вашим лапкам там, в ледяной воде… Гляди скорей! Будто костер! Как горящий собор. Надо мне окна вымыть. От рыбачьей лодки набегает волна прядью серебряных елочных нитей. Как преображает солнце эти дымы!.. Надо кошке чего-нибудь выставить. Она вернется голодная из своих ночных шатаний. Баклан летит. А вон гагара. Иней блестит алмазной пылью. Я в детстве думала, это волшебные алмазы. Еще минута-две, и он растает, испестрит мокрое и черное крыльцо тонким лиственным узором. Горы с утра сегодня мглисты и далеки – признак, что день будет хороший…»

Удивительный, великолепно-щедрый медовый месяц, растянувшийся на всю жизнь!

Мы поднялись на обрыв по ступенькам – по врытой мною лестнице, все еще крепкой, – и пошли тропой в туман, к роднику. Туман в лесу был густ, валил на нас из-под кустов, словно дым из пароходной трубы, и странно было в этом дыму слышать разрозненный птичий щебет, постепенно смолкающий. Разговор шел о тех первых днях, жена вспомнила, как однажды чуть не месяц лежали туманы, такие густые, что фиорд был непрогляден, и корабли проходили мимо нас незримые, только слышалось непрерывное траурное гудение туманных горнов и сиротливый бой колоколов. Иной раз смутно прорисовывалось рыбачье судно Кристберга, как вот сейчас, и мыс впереди то маячил, то заволакивался опять, а порой видимость обрывалась почти тут же за крыльцом и казалось, мы живем на самой кромке вечности. Вспомнились нам и сумрачные дни, когда на почерневшем крыльце лежала ледяная морозная пленка и лампа горела до десяти часов утра. И корабли, что шли вслепую, по отражению гудков от берега, но и тогда к нам доносился стук их двигателей, хотя гораздо глуше, чем доносится сейчас шум машины проплывающего судна:

Frère Jacques,

Frère Jacques,

Dormez-vous?

Dormez-vous?

И метели, глушившие отзвук; и такое чувство, будто не только у нас, но повсюду в ночи метет снег и вьюга глушит отзвуки, и на весь мир одни мы – светильником любви.

А иногда (как вот сейчас) в этих хибарках чудилось что-то таинственное, такое же скрытое, как никем еще здесь не найденные гнезда пестрого люрика, жителя наших прибрежий.

Тропа почти без изменений, да и здешний лес тоже. Цивилизация, создательница мертвых ландшафтов (настолько тупая воображением, что ухитрилась изгадить даже архитектурную прелесть нефтезавода), расползлась по всему тому берегу ползучим пожаром, уродующим, безмозгло-свирепым, и, распространясь через фиорд, подкралась к нам с юга побережьем, губя деревья и руша домишки на своем пути, но наткнулась на индейскую резервацию и на еще не отмененный закон, по которому застраивать территорию вблизи маяков