Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

каждым адским авто так, будто делал набросок углем, и они дуэтом распевали тягомотные негритянские блюзы.

Как-то воскресным днем в конце зимы, когда послеполуденный снег своим сияньем загонял тени в высокие берега гостиной, Кэролайн с Барри заехали к нам в гости. Они выдыхали холодный хруст латука, словно бы прямо со льда; влажные длинные волоски их мехов лиловатым ореолом отражали свет прихожей.

– Здравствуйте, – сказала Кэролайн. – Это придорожная закусочная Фицджеральдов?

В ее голосе ощущалось множество разнообразных эмоций, как от погружения в мягкую прохладную постель после тяжелого дня. В эти чувственные модуляции вплеталась мурлычущая нюансировка породистых нью-йоркских кровей.

– Совершенно верно, – покивал я, – и сегодня у нас в меню холодная индейка со спаржей; прошу, входите и обогрейтесь, пока выполняется ваш заказ.

Барри уселся под торшером в дальнем конце гостиной, опрокинув большую стопку грампластинок, а Кэролайн застыла в розовых тенях, но эти двое ни на миг не отвлекались друг от друга и производили впечатление тайных врагов, готовых к нападению. В повисшей тишине мы слушали, как в камине сырыми фейерверками трещат длинные поленья, как позвякивает отопительный котел, готовясь к ночи, и как на верхнем этаже наполняется ванна. Ужин был сервирован в столовой, через коридор, и в наш тихий односложный разговор неизвестно откуда вкралась задушевная, дружеская атмосфера. Мне даже захотелось продекламировать «Однажды ночью перед Рождеством»[227] и завалиться спать прямо на ковре, но тут Барри из-под торшера в дальнем углу позвал Кэролайн замуж. Неспешное достоинство ее согласия убедило нас в серьезности момента; нам оставалось только замаскировать остатки своей воскресной трапезы под торжественный ужин по случаю помолвки.

За столом они углубились в себя и притихли; не вполне понимая, о чем вести разговор, я начал припоминать события из прошлого: как минувшей зимой Кэролайн в кремово-белом креп-жоржете и в серой беличьей дымке морозила свои слезы на чистом зимнем воздухе, спускаясь по ступеням узкого особняка на Пятой авеню. Там проходил вечер дебютанток, и она попыталась внаглую прорваться туда без приглашения. В Нью-Йорке нанимают дворецких не из числа ценителей красоты, и тот, что стоял у входа, развернул ее без лишних слов. Я представил себе, как Барри звонит в Рим своей матушке, находящейся на посольском чаепитии: Барри, девятнадцатилетний, элегантный, безупречный, обожаемый всеми семействами, выбравшими для дочерей светлый путь. Парень был избалован и необуздан, но недоразумений по этому поводу между ними не ожидалось, так как познакомились они, скорее всего, на какой-то гулянке. Я терялся в догадках: как он будет обставляться перед своим чопорными родственниками за связь с такой прелестной и скандально известной особой и придумает ли веские доводы, чтобы убедить их принять Кэролайн.

Та зима памятна мне бесконечными телефонными разговорами, а также скольжением на ровном месте и с горок между низкими белыми оградами Лонг-Айленда – мы все время носились по холодку. В городе изредка сталкивались с Кэролайн и Барри – то в аквариумной подсветке дорогого ночного клуба, то под огнями театрального подъезда. Ходили слухи, что они неразлучны и нигде не появляются поодиночке. Она принадлежала к тем немногим женщинам, которые достаточно легкомысленны и достаточно немногословны, чтобы мило выглядеть в соболях, и когда вы видели, как эта пара садится в огромный автомобиль, вам в голову приходили водевильные князья или роскошные ужины с полотен эпохи Возрождения.

Конечно, их пнул каждый бульварный листок. В большинстве влиятельных бродвейских изданий тоже мелькали ядовитые абзацы, особенно после того, как широкая публика прознала о крайнем неодобрении его родных. Вроде бы они пытались от нее откупиться, и это было каким-то образом связано с жутким скандалом в ресторане «Чиро». В тот вечер, как обычно бывает в тяжелых случаях, все их друзья потянулись туда. Заведение было совершенно несуразное, оформленное с претенциозной простотой: вы отчетливо видели все происходящее вокруг и, что еще хуже, Кэролайн и Барри сидели возле оркестра, на виду у всех. Вначале она швырнула на пол бокал, а потом, освободившись от огромной салфетки, от хлипкой спинки кресла, от дюжины рассыпавшихся сигарет, впилась глазами в Барри с такой лютой ненавистью, что саксофонист выдул дикий вой сирены из своего серебристого инструмента, и в зал скачками ворвался метрдотель как представитель администрации. Кэролайн была в бешенстве и требовала, чтобы ей подали ее автомобиль, будто его можно было пригнать прямо на вощеный паркет. Барри велел убрать ее с глаз долой – так несъедобное блюдо отсылают обратно на кухню.

Все потирали руки от такого прилюдного и мелодраматичного кризиса в романтической истории, вызывавшей такую зависть. Перед уходом этой пары официанты и те уже судачили о подробностях неосмотрительного поступка Кэролайн, которая приняла чек на кругленькую сумму и автомобиль в придачу от отца Барри. На вопрос Барри она ответила, что ей и в голову не пришло расценить это как отступное за разрыв их связи, а он без обиняков назвал ее безнадежной, заядлой, отпетой мошенницей. Плохо, конечно, что они не отложили эту перепалку до возвращения домой – тогда у них, возможно, остался бы шанс на примирение. Но при таком количестве свидетелей ни он, ни она уже не могли пойти на попятную.

Через несколько дней Барри запер все синяки и шишки – предвестие белой горячки, которая обычно приходит на смену полному разочарованию – в обшитой золотистыми дубовыми панелями каюте-люкс большого океанского лайнера, следующего рейсом в Париж. Через две недели, когда я стукался об ореховые панели межконтинентального экспресса на пути в Калифорнию и поскользнулся на скругленном углу, передо мной возникла Кэролайн. Не могу сказать, какой я ожидал ее увидеть, но меня несказанно удивил ее элегантно-страдальческий вид. Это была королева в изгнании. Весь ее облик, от сгорбленных плеч до красноречиво безвольных ладоней, возвещал: «Нынче я такова; такой и останусь». Теперь я понимал, что в Кэролайн нет ничего от увядающе-фиалкового, прощально-финального послания малоизвестной лирической поэтессы, которое отпугивает окружающих от ее былой ипостаси, и задумался: какая же сила погнала ее прочь из мира, хорошо ей знакомого, но совсем не знакомого с нею, через весь континент, в тот мир, который знал ее по былым эскападам, но не был знаком ей самой. Такая замена казалась мне неравноценной. Если причиной ее бегства стала не жажда странствий, оставалось предположить только месть, сказал я себе, и это позволило мне воздержаться от спонтанных расспросов. Возвращаясь мыслями к той долгой поездке в Калифорнию, я уже не удивляюсь, что в пути люди теряют чувство меры. Поначалу рисунок рельсов напоминает шов «елочкой» вдоль границ какой-то местности, смахивающей на жестяные макеты, что продаются в комплекте с заводными паровозиками; буро-зеленый пригорок, внезапный тоннель, кирпичный вокзал, слишком