Собрание сочинений. Том 1. 1980–1987 - Юрий Михайлович Поляков

объяснений. Холодно кивнув мне, она направилась к белым «Жигулям» с архитектурными излишествами на бампере. Томный автолюбитель глянул на меня с чувством классового превосходства и, привычно изогнувшись, открыл ей переднюю дверцу. Она села, подставив щеку для ленивого приветственного поцелуя. Конечно, нет ничего удивительного, думал я, шагая к автобусной остановке, что привлекательная молодая женщина-педагог ждет от своего суженого материального изобилия. Странно другое: откуда искомое изобилие берется, разумеется, не у юных избранников, а, например, у их сорокалетних родителей. Обычно объясняют: заработали за границей. Но если так пойдет дальше, мы скоро, как у Уэллса, поделимся на две расы: работавшие за рубежом и не работавшие. Причем те, кто служит своему Отечеству, не выезжая за его пределы, окажутся расой низшей, второсортной…

Размышляя таким образом, я добрался до издательства. В холле мне пришлось долго препираться с вахтером, охваченным административным восторгом и бдительно стоящим на страже тайн печати и ведомственной столовой. Внимательно осмотрев мой журналистский билет, он сообщил, что с такими ходит полгорода, но в конце концов я прорвался.

Минут сорок пришлось просидеть возле полупрозрачной двери заведующего краеведческой редакцией. За тисненым стеклом метались цветные тени и доносился бесконечно повторяющийся диалог:

– Родненький, план не резиновый!

– Но вы же обещали!

– Родненький, от меня не все зависит. Я не директор!

– Но ведь есть резолюция директора!

– Резолюция – не позиция в плане!

– Но ведь вы обещали!

– Родненький…

Наконец «родненький», поседевший в боях за место в тематическом плане нестарый еще мужчина вышел из кабинета и отправился искать правду в высших эшелонах издательской власти.

– Кто следующий? Заходите! – распорядился заведующий, похожий на хирурга, которому перед многочасовой сложнейшей операцией нужно быстренько вправить грыжу случайному пациенту. – Присаживайтесь. Слушаю вас внимательно…

Сказав это, он предусмотрительно прикрыл газетой бланк типового договора и опасливо поглядел на мой портфель, где, по его мнению, таилась мина замедленного действия – толстая папка с рукописью. Мысленно заведующий уже прикидывал, как станет объяснять мне, что путь в литературу начинается за письменном столом, а не в кабинетах редакций.

– Я не автор, мне просто нужна ваша консультация…

– Родненький! – задохнулся он. – Слушаю, слушаю вас внимательно!

Я рассказал ему о «Поиске» и цели моего прихода.

– Какие молодцы! – взволнованно похвалил заведующий. – Очень, очень нужное дело! Если найдете воспоминания – сразу несите нам! Ну, а если роман…

– Так ведь, собственно, воспоминания у вас, – подсказал я.

– Да-да-да… Точно-точно, – задумался заведущий. – Совершенно правильно, но это было, знаете, до меня… Вот что: сходите в четыреста восьмую комнату, там сидит наш старейший сотрудник Евгений Семенович; по-моему, он как раз и вел ту серию… Сошлитесь на меня. И вот еще что…

Но тут зазвонил телефон, и в течение получаса, виновато поглядывая на меня, заведующий снимал какие-то вопросы по своей собственной рукописи, выходящей в другом издательстве.

– Спасибо вам, родненький! – наконец закончил он разговор, благодарно опустил трубку и снова обратился ко мне так, словно и не отвлекался: – И вот еще что: потом обязательно загляните ко мне…

Как только я вышел из кабинета, туда вдвинулся розовощекий старикан в мощном, будто сшитом из драпировочной ткани, двубортном пиджаке, под мышкой он держал толстый альбом в плюшевой обложке. Этого ходока я знал еще по газете: в альбом были вклеены десятки фотографий, запечатлевших пребывание выдающихся людей в различных трудовых коллективах. Под снимками стояли примерно такие, отпечатанные на машинке и подклеенные подписи: «Писатель и поэт Вера Инбер среди ветеранов эпроновского движения. Красной стрелкой обозначен я (третий справа во втором ряду)». Никто не мог понять две вещи: во‐первых, как, не являясь ни поэтом, ни писателем, старик очутился на всех этих фотографиях, во‐вторых, что, собственно, он хотел от изнемогших издателей…

В 408-й комнате происходило общередакционное чаепитие. Когда я открыл дверь, все поглядели на меня так, точно я вломился в супружескую спальню в самый неподходящий момент. Не будь у меня опыта газетной работы, я бы ретировался и еще несколько дней краснел, вспоминая о своей неотесанности.

– Что вы хотели? – спросила меня унизанная пластмассовыми браслетами редакционная дама.

– Я хочу видеть Евгения Семеновича. Меня прислал заведующий редакцией…

Застолье всем своим видом дало понять, что ссылкой на руководство их не запугаешь, но тем не менее со стула поднялся лысый человек в джинсовой куртке и вежливо попросил:

– Идите, пожалуйста, в комнату четыреста одиннадцатую, я – следом… Извините ради бога!

Отсчитывая номера кабинетов по нарастающей, как бы отыскивая нужный дом, я долго плутал по коридорам, однако нужная комната оказалась в противоположном конце, в непонятном закутке. Туда меня отвела молоденькая, модная секретарша, из тех, что ездят на работу в личных автомобилях, в то время когда их непосредственных начальников мнут в городском транспорте. В комнате сидели два редактора, задумчивые, усатые, такие похожие, словно их рекрутировали из одной деревни, где все жители – родственники. Они показали мне стол Евгения Семеновича и продолжили разговор.

– Писать… О чем ему писать? Он жизни настоящей не знает…

– А где он ее узнает? На даче у папаши-графомана?!

Вскоре пришел Евгений Семенович, я повторил ему рассказ о наших поисках, сочувственно предположив, что рукопись за много лет могла затеряться.

– Ну что вы! Зарегистрированные рукописи не теряются и не горят – девиз у ваших ребят правильный. Я хорошо помню эти воспоминания – очень честные были. А составитель действительно, пока мы канителились, умер. Но рукопись не у нас, ее забрали. И сейчас я вам скажу, кто именно. – Он порылся в потрепанных общих тетрадях, в каких пишут мои старшеклассники, и сообщил: – Записывайте… Чаругин Иван Георгиевич… У меня, знаете ли, с начальством отношения непростые, поэтому приходится вести строгий учет…

Когда я начинал работать в журналистике, один старый газетный волк, видя, как мне хочется всюду успеть, дал совет: «Не дергайся. По телефону можно сделать все, кроме детей».

Вернувшись домой, я достал из морозилки пельмени, которые леплю сотнями, если на меня находит тоска, и заправился. Легенду, что холостяки питаются плохо и поэтому мучаются желудочными заболеваниями, придумали одинокие женщины… Потом я курил на балконе, рассматривая свежераспустившиеся, похожие на новенькие трехрублевки листочки, и думал о Елене Павловне, чей образ в последнее время все чаще тревожил мое холостяцкое воображение. Но против печали существует единственное патентованное средство – общественно полезный труд. Я вернулся в комнату, подсел к телефону, набрал номер председателя совета ветеранов Краснопролетарского батальона и поинтересовался, не знает ли он человека по фамилии Чаругин.

– Знаю, – помолчав, ответил председатель. – Вообще-то Иван Георгиевич не наш… Дружил он с покойником. Телефон я вам дам, но вы на