Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

сказал он вслух и на пальцах, – завтра придешь. – И вновь припечатал глухонемую пониже поясницы, причем женщина, похоже, обошлась без смущения.

На замечание Неверова, что, мол, не следует так обходиться с больной, да и вообще… Хам подмигнул недвусмысленно и ответил:

– Я уже ее приручил… Однако хватит. Посмотрим, где мы будем жить, – академическим тоном предложил Хам и повел.

Не считая прихожей, кухни, ванной и других подсобно-хозяйственных помещений, восемь комнат этажа были великолепны – светлы и просторны, но пусты. Даже кабинет Неверова, более-менее обставленный, выглядел убого: нелепо торчали стеллажи, на метр не достающие до потолка, и двухтумбовый стол с черной настольной лампой выглядел дешевой гробиной, а индивидуальное кресло Хама – вовсе уродец. Словом, были великолепные паркетные полы, великолепные стены, высокие лепные потолки, великолепные окна, в конце концов, в столовой великолепный камин, выложенный массивными блоками полудрагоценного малахита, но и только. Вся перевезенная утлость затерялась, утонула, осела хламом, так что Неверов, смущенно улыбнувшись, сказал:

– Что-то, любезный, здесь мне не по душе. А не отвалить ли нам восвояси – к старику Эйнштейну?

Хам не воспринял реплику, Хам был задумчив и даже хмур. Полированным мизинчиком он быстро водил по оконному стеклу, чистое стекло певуче поскрипывало. Хам морщился. Наконец он заговорил:

– Теперь уже, Иван Андреевич, не до шуток, – он поджал и без того тонкие губы, прикрыл глаза. – М-да, не до шуточек. Коммунальная клетка на Альберта, 44 – уже забита осчастливленной семьей из четырех душ. А в нашем распоряжении, увы, недурственный этажик. – Хам выпрямился, потянулся, повыдвинул вперед грудную клетку, глянув на Неверова так, как если бы приглашал сойтись врукопашную. – Мы бедны, Иван Андреевич, и в этом вся беда. Мы нищи. Увы, мы не графья, денежки зарабатываем трудом праведным, не эксплуатируем народные массы…

Неверов беспомощно втянул голову в плечи, развел руки, как вдруг – встрепенулся: вспомнил, да ведь в портфеле 800 рублей – гонорар за одну из совместных с шефом публикаций.

– Вот, – и торжественно протянул деньги. – Здесь восемьсот рублей.

Хам скептически поморщился, небрежно взял пачку и лениво отбросил кредитки на подоконник.

– Гроши, Иван Андреевич, копейки, центы, пфенниги. А нам бы покрупнее. Тысяч двадцать хотя бы, двадцать. – Неверова точно в темечко клюнули. Хам усмехнулся. – Через полгода появится кругленькая сумма… Ваш коллектив уже выдвинут на соискание Государственной премии – за старую разработку. Да-да, не удивляйтесь – так и будет. Но это, запомните, государство даст аванс – материальный стимул – за будущую разработку спецзаказа. А новым, увы, пора заняться вплотную… Это так, для информации, а пятачки нам необходимы уже завтра. Какие тут шуточки, Иван Андреевич.

– Не знаю. Здесь все, что у меня есть. – Хмурясь, Неверов кивнул на рассыпанные по подоконнику десятки. – Надо поинтересоваться, может быть, взять какую-нибудь ссуду.

– Ссуду! – Хам застонал. – Ссуду на приобретение коровы – все те же восемьсот рублей! Ах, – он коротко взмахнул ладошку вверх. – Десять процентов годовых – хоп?.. Да что тут непонятного?! – слегка возмутился Хам. – Нам в портфельчике доставят денежки, ну, двадцать или сколько угодно тысяч. Разбогатеем в течение года – отдаем 22 000, на сутки передержим – 24 200 и т. д. Вся арифметика – устный счет, без всяких там компьютеров.

– Ну, если можешь, сделай милость, ты у меня распорядитель, – смущенно пробормотал Неверов. – Сам же говоришь, через полгода получим аванс.

Всю напряженность Хама рукой сняло, он, казалось, даже подпрыгнул на месте, заулыбался, запошмыгивал носом.

– Вот это по-нашему, с размахом, с перспективой, ай да Иван Андреевич, ай да мой академик! А аванец, ей-ей, будет, только работать надо, за дело браться, за дело, мой мальчик!

Хам вертелся то вокруг себя, то вокруг Неверова. Наконец понял, что ему необходим телефон. Он подхватил с пола аппарат, сунул его на подоконник, сорвал трубку и вонзил пальчик в номерной диск.

– Это я, это я! – нетерпеливо воскликнул он. – С улицы графа Толстого… Что? Толстые – все графья? Ну, зеркало, зеркало, отлученный, протестант… Без хохмачек: двадцать – через час. Ясно, ну и отличненько. – Хам умильно склонил кабачок, прикрыл глазки и аккуратненько положил трубку в гнездо аппарата. – Все, Иван Андреевич, все. А эти рублики, – Хам поклевал пальчиком в подоконник, – возьмите-ка себе на карманные расходы… Из них, да, уплатите за профсоюз – не стыдно, год не плачено, это вам не времена Галилея. И еще: собственноручно вручите полсотни Нюрке, можно семьдесят пять – за квартал. Да, вот что: организуйте – организую все я! – в каком-нибудь неброском кабаке неброский выпивончик, присовокупив его к защите. Кстати, Иван Андреевич, а вы не забыли – послезавтра защита. – Неверов и затылок поскреб – забыл. – Ну, это ничто, это формальность. А вот обмыть – обязательно, это не формальность. Приглашайте без выбора – всех. – Хам погрозил Неверову мизинчиком. – И не откровенничайте с Султановым, этот старый гомик еще занимается и плагиатом…

Они так и стояли возле окна, за которым шагах в пятидесяти в слабом освещении маячила полуразрушенная церквушка. Хам резко вжикнул пальчиком по стеклу и резко повернулся к Неверову.

– О Русь, – проскрипел он. – Там пришлось избавляться от сифилитика, здесь – от этой дикости. – Он кивнул за окно. – Зла не хватает. Неужели для этого революции, чтобы глазеть на эти лжемессианские пережитки. Бульдозером, под корень, ыы-ых! – Получился рычащий неумолимый звук. – Крестики, попики, опиум, и куда только партия смотрит… а все этот семинарист… Ах, простите, мой академик. Ужинать, ужинать, ах, худой мой кабачок! И шампанское во льду в честь первой ночи в графском домике. А ужин… – Хам звучно чмокнул в собранные пальчики и повлек, и повлек Неверова к столу.

А Неверов виновато улыбался, думая о том, сколько же хлопот взвалил на свои плечи Хам.

Не успели они и разместиться за столом, как запел мелодично электрозвонок. Хам встрепенулся, одернул жилеточку и заскользил по паркету в прихожую. Через минуту он возвратился, покачивая на пальчике новенький кожаный темно-желтый портфель.

– А вот и денежки припрыгали, – сообщил он и торжественно раскрыл портфель с тугими пачками кредиток. – А это расписочки, в коих мы и распишемся.

Расписки состояли буквально из десяти слов: обязательство возвратить полученную сумму с десятью процентами годовых.

– Не сомневайтесь, тютелька в тютельку, грошик в грошик – считать не надо, – приговаривал Хам, ставя подпись, а точнее – замысловатые крючки вместо подписи. Расписался и Неверов. Один экземпляр обязательства Хам сунул в портфель; размахивая вторым экземпляром, заскользил в прихожую. Через открытые двери донесся его голос:

– Ва-а-ли. Расписку получил? Получил. Что еще? Портфельчик? Вот тебе портфельчик! – раздался звучный шлепок ногой под