Последний полет - Андре Маиссё

— Я точно знал, что ты хороший.

— Правда, иногда это очень опасно подниматься высоко. Может статься, что я не вернусь, но я обещаю тебе, что буду обязательно искать его.

— Это правда, звёзд много. Тебе будет нелегко найти его. Но если ты его найдешь, и если у тебя не будет достаточно горючего, чтобы вернуться, оставайся с ним и жди меня, я отправлюсь за вами обоими, и мы навсегда будем вместе. Ты попросишь звезду подмигнуть мне, когда я посмотрю на небо, чтобы я мог найти вас.

— Но едва ли я увижу тебя с такой высоты.

— Не говори глупости! Это я не смогу тебя увидеть, потому, что наверху все чёрное. Я же буду в свете. Ты обязательно увидишь меня.

— Хорошо, обещаю.

— Нет, не так. Нужно нарисовать крест и сказать: деревянный крест, железный крест, если я вру, то отправлюсь в ад.

— Деревянный крест, железный крест, если я вру, то отправлюсь в ад. Обещано.

— Пойду помоюсь. Хочу быть чистым, когда ты вернешься.

— F5B, ответьте. Wer sind Sie?

Радио выплёвывает свои смертельные новости.

— Направляюсь к звёздам искать плюшевого медвежонка одного малыша, родителей которого вы убили.

— Was? Кто ты?

— Самый старый пилот мира.

Другой немецкий пилот, до этого мгновения хранивший молчание, вмешивается в диалог.

— Вы по-прежнему играете в русскую рулетку... как когда-то в Испании?

— ...Это Вы!

— Я верил, что, научившись летать, как Вы об этом писали, человек изменяется, обретает чистоту окружающих горизонтов, когда мы парим над облаками. Но ползающие в тине превратили белоснежный эфир в смертельный цирк, в котором мы всего лишь фигуранты.

— Гладиаторы.

— Нет, Франц, клоуны, грустные клоуны, никогда не умевшие смеяться. Комедия заканчивается. Цирк скоро закроется. Программа не была особенной, но мы, актеры с двух сторон, мы всё сделали, чтобы спасти спектакль. Всё хорошо, что хорошо кончается: так, львы в конечном итоге пожирали своих укротителей, зрители всегда смогут уйти довольные и удовлетворённые. Иногда они будут вспоминать о нашем спектакле, рассматривая пожелтевшие от времени фотографии. Кто это? Твой двоюродный дядя. Какой смешной мундир! Во время войны он, наверное, был пилотом.

— Какой войны? — спросит херувим. — Ведь войны будут всегда. В своих боях мы умели лишь сбивать друг друга, без того, чтобы убедить и тем самым избавиться от противника. Напротив, война кормится нашими победами, ведущими счёт только мертвым, и всегда поражениями человека, победой смерти над нашими жизнями, победой войны.

Скоро ямы на наших полосах будут засыпаны. Наши следы исчезнут. Наши бараки будут разрушены. Наши мундиры займут своё место в шкафу, пока их не сожрёт моль. И никто не скажет спасибо нам: проклятым, побеждённым, потерпевшим. Тебе, последний принц, возможно и скажут спасибо, но тут же постараются быстро забыть, либо замолчать, чтобы никто не смог услышать от тебя правду.

— Мы ничего не поняли в новых играх этого цирка.

— Мы здесь не для того, чтобы философствовать, но чтобы закончить эту проклятую войну.

— Мы проиграли её. Зачем продолжать?

— Чтобы спасти Германию. Чтобы Германия не исчезла.

— И ты думаешь, что если ты собьёшь последнего принца, спасёшь Германию?

— У нас есть приказы. Мы — солдаты. Мы должны исполнять приказы.

— Что Вы собираетесь делать? — спросил один из немцев.

— Я поднимусь в небо и помчусь к звёздам. Я не вернусь в эту грязь. Мы пережили потрясающие моменты, замечательные мгновения в чистом небе, которое загрязнило человечество. Самолёт уже не тот боевой конь, позволивший нам, кому повезло, соседствовать с феями и волшебниками, карликами и гигантами, богами и ангелами. Я направляюсь к звёздам, чтобы найти там плюшевого медвежонка маленького мальчика, которого уничтожил один из ваших Stuka.

— Я полечу с тобой.

— Франц, ты рехнулся. Ты не можешь. Я приказываю тебе.

— Ты не можешь ничего приказать мне, я — главный в этом полёте, это у меня орёл на шее, я — старший по званию, никто больше не может приказать мне убивать, уничтожать, бомбардировать. С меня достаточно. Я больше не играю. Мы последние свидетели этой расы авантюристов, которые отодвинули границы нашей Земли, чтобы обнаружить, что она мала. Мы открыли путь к последнему из существовавших пространств свободы. После целинных земель пяти континентов, после безбрежных морей, осталось только воздушное пространство. Мы участвовали в создании ключа к нему. Пространство стало спортивной площадкой для убийц и вояк. Наша порода исчезнет. У меня нет других желаний, кроме желания выразить сожаление и беспокойство. Я уже не принадлежу к этому миру.

— Нельзя запретить движение вперёд. Нельзя запретить прогресс. Мы и сами уже не такие, как вчера, народы не могут оставаться изолированными и имеющими только одно достояние — убогое достоинство, только один выход — сражаться друг с другом, опасаясь, как бы их наследие не досталось другому, неизвестному соседу, который может быть только врагом. Привычка и восхищение добрым старым временем, вчерашним днём происходят из ложного представления о природе человека. Стала догмой мысль о том, что нравы вчерашнего дня, будучи самыми близкими к природе, выше современных нравов, нравов, изуродованных человеком и его техникой. Это ошибочное представление о природе человека, это всё равно, что отказать ему в праве на совершенствование, прощение, исправление, улучшение, искупление. Это равносильно желанию походить на лицемеров, лишающих орлят крыльев, чтобы они не стали орлами. Мы не можем согласиться с тем, чтобы дряхлые тираны принуждали народы не взрослеть, оставаться в детстве.

— Народы должны освободиться сами.

— Но это также долг свободных людей сделать из свободы притягательную силу, которую никому не избежать.

— Но для чего быть свободными? Есть два класса индивидуумов: один состоит из свободных людей, способных уловить тонкости музыки, содержащей гармоничные вещи, непростой доступ к которым будет вознаграждён восприятием мира, более богатого неизвестными до сих пор сущностями. И другой, состоящий из людей, чья музыка предназначена только для одного — вызвать энтузиазм, разжечь стремление, повторять до одури примитивные темы, довести рассудки до полного отупения. Число первых будет без конца уменьшаться, а вторых, катящихся по склону упрощенчества, — постоянно расти.

— Ты оправдываешь своими рассуждениями элитаристские идеи твоего фюрера!

— Я