Птенец - Геннадий Михайлович Абрамов

когда сблизились, шальным ударом, рикошетом от борта, его перевернуло ничком, нос зарылся, ушел вглубь, зад задрался, словно его снизу, из недр, насадили на древко флага. Ни поплавков, ни каких-либо других признаков сетей — должно быть, опустились, скрученные в тяжелый ком. Перелюба, плечом взрезая волну, стоял в разножку, упираясь сапогом в низкий борт кормы, махами рук показывал бригадиру, куда подойти. Когда налетала волна, Евдокимыч и Пашка отдергивали Перелюбу от края, вытягивая на себя. Бот швырками, опасно приближало к подъездку. И отгоняло. Перелюба бранился.

— Ничего, Ефимушка, — приговаривал бригадир, снова выравнивая непослушный бот. — Возьмем. Куда он денется. Возьмем.

Вскинув багор, Перелюба сбросил его вниз, в воду, и суматошно задергал, переворачивая подъездок. Успел. Оборванное древко флага теперь торчало к небу, а лодка качалась, по закраины заполненная водой.

— Держись, Ефимушка!

Не выпуская из рук багра, Перелюба сжался и сел, пережидая волну. И в промежутке поднялся, перебросил крюк, закрепив понадежнее. Вскинул руку, прося на подмогу.

Николай кивнул Ржагину, чтобы встал у руля.

— Не стронь. Так держи.

Поправив капюшон, на помощь к Перелюбе отправился Евдокимыч, а Николай сменил его у каната. По готовому, перебирая руками натянутую веревку, Евдокимыч пробрался много быстрее. Посигналил, и Николай конец свой отпустил. Страховал уже один Пашка, да сами они, помогая друг другу, а веревкой, брошенной Николаем, подвязали накрепко подъездок и сети.

— Миздарики! — помахали. — Трогай!

Николай в запарке грубовато оттолкнул Ржагина и немедленно начал разворот.

Пашка выбирал свой конец, подтягивал. По пути, возвращаясь, Перелюба и Евдокимыч сделали петлю у выхлопа — контровую, и конец веревки втянули врубку и бросили под сапог бригадиру.

— Амба.

— Бойцы! — похвалил бригадир.

Пашка предложил:

— Ну что, братва? Покурим?

Возбужденные, со скупыми усталыми улыбками, перебросились шутливыми фразами и расселись прямо в рубке.

— Знаешь, командир, — сказал Ржагин. — Я бы на твоем месте всех расцеловал.

— Целуй на своем, — весело отозвался Азиков. — Что я, молодуха тебе?.. Да и некогда.

— Ох уж.

— Торопишься, улыба. Еще дойти бы — раз. Приткнуться — два. И посмотреть, что везем, — три.

— Ты же везучий. Какие могут быть сомнения?

— Нет, паря. На бога надейся, а сам не плошай.

— В главнокомандующем я уверен. Как в себе.

— Ишь ты. Уже и в себе уверен?

— За начальничком — как за каменной стеной.

— Болтушка. Спать иди. Еле языком ворочаешь.

— И пойду. Не грози, пожалуйста.

— Вот и иди.

— И пойду.

Ржагин в самом деле чувствовал себя неважно. Бот бросало и мяло по-прежнему страшно, волны катили через крышу. Взгляд у Ивана поблек, он ослаб. Подташнивало. И может быть, потому, что сам увял, притупилось и ощущение остроты, риска.

— Ладно, — сказал. — Растолкайте, когда понадоблюсь.

Пашка сказал:

— А то без тебя не справимся.

— Где вам.

— Во-во, пропадем.

— Ни за грош. Ни за понюшку табаку.

— Топай, топай, трепло московское.

Вместе с Иваном спустились в кубрик и Перелюба с Евдокимычем. Ржагин, примяв окурыш, рухнул на лежанку. И дремно, уже опадая в сон, замямлил — пока, мол, братцы, извините, труп, немного полежу, а потом встрепенусь и всех расцелую, я не черствый, как... генера... лиссимус…

Разбудило Ржагина солнце — припекало знатно. Почудилось, будто на сцене, один, и близко софит — зачем, я не просил, уберите, жарко, неловко и стыдно, и пот змейками... Распахнул глаза — трава, запахи. Небо спокойное, глубокое, строгое. Тихо. И не качает.

Где я? Живой?

Сел, обалдело озираясь.

Уклон к морю, и как на ладони — настрадавшаяся бухта. Сухо. И — день. Кто-то заботливо постелил ему постель, укрыл двумя одеялами. Следы отгремевшего шторма — по абрису бухты тридцатиметровая полоса мутно-желтой воды, и на взлохмаченном берегу черные вскомья перепутанных водорослей, коряги, сучья, бревна и бурый, с уже запекшейся коркой, выжитый морем ил. Повыше, у скромного костерка, сидели целехонькие, на перевернутых ящиках, Евдокимыч и Перелюба, склонившись над расстеленными по коленям сетями. А бота, бригадира и Пашки что-то не видно.

Голова шалая. Гуд и звон гулкий.

Скатав постель, Иван на подламывающихся ногах спустился к рыбакам.

— Привет, — сказал. — Я на этом свете?

— А ты ущипнись, — заулыбался Евдокимыч.

— Что вы сделали с бригадиром?

— Скинули. Бунтом.

— И корабль потопили?

— Зачем? На дрова. Вон остатки догорают.

— И Пашку на дрова?

Евдокимыч, рассмеявшись, сдался:

— Рыбу повезли.

— Много?

— Заграницу на пятилетку обеспечили.

— Ого... Сколько же я дрых?

— Порядком.

— Просил же, как человеков, — обидчиво сказал Ржагин. — Растолкайте, если понадоблюсь.

— Иди пошамай. И давай помогать.

Иван пристроил омуля на рожне и, присев у огня, спросил:

— Вы что же, носили меня, как покойника? В шторм?

— Ефиму спасибо скажи. Брыкучий ты — страсть. Если б не он, загорать бы тебе на дне.

— Спасибо, Ефим Иваныч... И что в итоге? Со щитом? Или погорели, как шведы?

— Вон с сетями что наворочало.

Однако видно было, что они довольны уловом. Очень довольны.

— А я так думаю, товарищи. Не в рыбе счастье. Порезвились, и то хлеб. Так сказать, проверка на вшивость. Все-таки, как ни крути, а мы теперь закаленные. У нас теперь неучтенного капитала — куча.

— Жуй, закаленный.

— Ба-а-а! — воскликнул Ржагин. — Оглянитесь, братцы. Посмотрите, какой редкий гость к нам пожаловал.

По тропинке, вьющейся между бокастых береговых холмов, деловито спускался Гаврила Нилыч, нагруженный рюкзаком и сумкой.

Евдокимыч, прищурившись, покачал головой. А Перелюба, коротко глянув, казалось, нисколько не удивился и продолжал вязать.

Подойдя, Гаврила Нилыч скинул рюкзак возле костра и склонился над сумкой. Намеренно не поздоровался, словно и не расставались. Как ни в чем не бывало стал сумку опорожнять.

— Хлеба свежего. Ситник. Тушенки, а то надоело — уха да уха, супчику сварю, картошки прихватил, раза на два. Или пожарим, с лучком. Да на постном