Граница - Виталий Леонидович Волков

женат. Признаваться в этом Клыкову ей смерть как не хотелось, но и обмануть его, просто отсидевшись дома, ей было неприятно. Она уговорила подругу вместе съездить в дивное майское Подмосковье. Та поехала, но, увидев серую корку снега, уцелевшую под елями, сникла после бессонной ночи, к утру у нее заболели зубы, и пришлось отправиться восвояси. Так что седьмого мая Петра снова оказалась на рабочем месте и была немного удивлена, узнав, что начальник без охраны и водителя прошел прогуляться. «Наверное, неприятности», – предположила она, набрав номер его мобильного. Но Клыков не отозвался, и это укрепило ее опасения. Настроение и без того было дрянным, и Петра, махнув рукой, зашла в кабинет шефа, достала из ящика его стола бутылку приднестровского коньяка, который тот предпочитал французскому. Сверху на нее глядел Вещий Олег.

– Эх, Олег, если уж пить, так с тобой. Видный ты мужчина. Всегда мечтала о князе.

Она выпила и прикрыла веки. Почему-то ей представилось, что по ровному морю издалека идет большой корабль. Огни освещают палубы, там жизнь, а вокруг ночь, и под корпусом гигантская масса вод, серебрящихся в лучах амальгамой. Под амальгамой все ее девичьи мечты, все хорошее. И все плохое. Плохого, страшного, – его много в глубине амальгамы. Но к ней, Петре, к ее существованию оно не относится. Ей хорошо. И непонятно, отчего она несчастлива. Она не была бы несчастлива, если бы вообще не знала о корабле. А корабль уже приближается к ее берегу. Она скидывает туфли, острой лопаточкой ступни дотрагивается до песка, зачерпывает его. Песок сверкает в ответ крохотными светлячками кремния. Она садится, подобрав под себя ноги. Рядом с ней дышит собака, тихая и огромная, как маленькая лошадь. В отблесках амальгамы видны мохнатые уши и большой затылок. Петра протягивает руку, чтобы почесать холку, но животное оборачивается, – и вместо собаки уже ослик. Петра холодным ногтем, острым как скальпель, проводит животному за ухом. Ослику не больно, он ластится, а ее ладонь знает по теплу, как хлынула кровь. Ослика не жаль. Дно моря уложено песком жизней. Петра мечтает о корабле, там светло, там радость. Отчего ей самой не хочется на корабль? Можно ведь сделать еще шаг, вступить в воду и поплыть к нему на свет. Но нет, она остается здесь и провожает огни, входящие в гавань. Красивые, игрушечные, существующие сами для себя.

* * *

– Стойте! Сегодня меня все победители извести решили, что ли?… – донеслось до Ганзи из-за спины, но он еще прошел по инерции шагов пять и только потом развернулся.

Что за день такой! Его сегодня все удивляет. Шел, понимаешь, рысью, а одышки нет, сердце пока на месте. Это первое. В драку влез, а цел, – это второе. Рыжему он понадобился. Это третье. Рыжий был Ганзи симпатичен. Тем, что сдержался, не ударил, – и это тоже удивительно. Борис Ефимович вспомнил, как встрепенулось под его руками могучее тело. Неправда, что в старости тактильное чувство, память и чутье ослабевают. Напротив, потеря чувствительности только усиливает остроту чувства, а скупость в проявлениях вызвана не утратой значимости, а стеснением, кажущейся несоразмерностью формы и содержания…

Клыков тоже замер. Он не успел рассмотреть ветерана у лотка, уставившись теперь в высокий продолговатый лоб, по которому расползались кляксами старческие пятна.

– Мне денег-то не жаль. Если они на дело. А вы решили, что я зашибу? – Клыков постарался произносить слова понятнее, как учил нанятый им репетитор по дикции и ораторскому искусству.

– Да, – подтвердил Ганзи.

Ему показалось странным то, как говорит с ним этот рыжий. Да, возникла симпатия, но не подвох ли это?

– Только дело у нас без хамства не делается. А как иначе, если кругом хам на хаме. Верно?

– Да, – снова согласился Ганзи.

Про себя он опять удивился, как рыжий произнес его собственную мысль, только тем более не подал вида. «Крепкий орех, но тем лучше!», – подбодрил себя Клыков.

– Позвольте, я угощу вас пивом? Добровольно и с большим желанием. Или «полковничьим чаем». Вы, победители, – все, что у нас осталось, – сделал еще один заход Клыков.

– Я не пью. Спасибо, конечно…

– А я разве насчет выпить? Обижаете. Я вообще депутат, а меня уже и по морде, и в пьянчуги…

Тут Борису Ефимовичу сделалось неловко. В самом деле, угостить, – не значит выпить. Была бы с ним жена, она бы этого молодца уже давно сама домой на чай зазвала. А ему все еще подозрительно. Он представил себе, как сидят они вот так друг напротив друга в доме за столом. На стенах, – одни ее родственники в галстуках, бабочках или камилавках. Ни одной военной фотографии. Не поверит рыжий, что он тут живет. А о чем им беседовать? О войне? Месяца не прошло, как он уже во второй раз отказался от предложения собесовского начальника выступить на каком-то «патриотическом часе» в школе, что через двор по пути в булочную. Спора нет, у Ганзи есть, что рассказать школьникам. Есть. Только смотришь на них, проходя мимо, – и словно к инопланетянам попал. Да разве только школьники! В телевизоре молодежь, как и те, что постарше, те, что еще недавно казались нормальными и разговаривали на нормальном языке, вдруг превратились в туземцев. Приплясывают, выкрикивают, а нормальной речи, слов нормальных, – не понимают. Нет с ними общего языка. Георгиевскую ленточку подарили победителю, почитатели русской истории, понимаешь!

– Спасибо, конечно! Только мне в собес. Гараж отняли. А взамен…, – и Ганзи вытянул на ладони черно-желтый лоскуток ткани.

Клыков неприлично рассмеялся. Как-то раньше ему не приходило в голову, сколь выверчена и убога оказывается затея награждать ленточкой Первой мировой победителей мировой Второй.

– Хотите, я с вами в собес? Вмиг гараж отдадут. Никаких проблем.

– Это как это вы так?

– Я же депутат. Я волшебные слова знаю.

– А почему я?… – все-таки задал тревожащий его вопрос Ганзи.

– Совпадение. Хочу изменить Россию к лучшему. От простого к сложному.

И снова Борис Ефимович удивился. Если уж говорить о совпадениях, то ему есть что рассказать… Однажды ему повезло. Так повезло, как не бывает. Дело было в Галиции. Лететь надо было в штаб фронта с донесением, с картой от полевой разведки. А транспорт выдался такой неказистый, что вспомнить жуть. Биплан «У-2», фанера. А пилот, – деваха. Да он на нее и не взглянул толком, не до того было. Как расположение части ушло в зелень да молоко, их посудину нащупал «юнкере». Налетел ястреб на голубя, – у «ушки» даже огнеблока нету. Изгаляйся, фриц, как хошь. Вот тогда обида взяла Ганзи, до