Бежала по полю девчонка - Людмила Андреевна Кузьмина

Люся превратилась в моего тренера и учителя по письму. Люся не допускала в тетрадках никаких исправлений и зачёркиваний. Если ошибалась или с кончика пера срывалась досадная клякса, то она удаляла из тетрадки испорченный листок и не просто вырывала, а отогнув скобочки, вынимала сдвоенный лист и вставляла новый – чистый и затем переписывала всё, что было написано прежде. Фанатизм какой-то! Но он передался и мне, из-за чего пришлось тратить на выполнение домашних письменных заданий уйму времени. Вскоре и мои тетрадки превратились в образцовые – я её догнала. И по устным предметам Люся пристрастила меня к зубрёжке – «чтоб от зубов отскакивало»! Зачем? А затем, чтобы в классном журнале стояла гарантированная пятёрка. Память у меня была хорошая и в младших классах я заучивала тексты из учебников без труда. Никто из учителей не подсказал, что учиться так – нехорошо, потому что от такого механического запоминания отучаешься думать. Им нравились такие вот ученики, с которыми никаких хлопот. Случится проверочная комиссия из РОНО, спросят Люсю Кузьмину или Люсю Чегодарь, а они вон как шпарят без запинки и всё знают! Вскоре я стала замечать, что перед каждым вызовом к доске или перед контрольной, или диктантом у меня стал появляться панический страх что-то забыть, пропустить. Получить четвёрку – это плохо, а тройку – трагедия! Ну а двойка или кол – полный нонсенс. Таких оценок для меня не существовало. С невыученными уроками в школу я не ходила. И в моём школьном дневнике – одни пятёрки.

Я сама признала лидерство Люси. Она – лидер, я – ведомая. Но постепенно я стала ловить себя на мысли, что мне нравится быть первой ученицей в классе, в школе, потому что это выделяло от других. Я – лучшая! Появилось внутреннее зазнайство – черта характера, безусловно, плохая. В старших классах я, конечно, поумнела и училась ради знаний. Главное – я любила учиться и относилась к учению очень ответственно. Прихожу домой после школы, ем, немного отвлекаюсь каким-нибудь занятием, потом мою руки, аккуратно раскладываю тетрадки и учебники в порядке приготовления домашних заданий – и начинается процесс, а не просто учёба. Всё, что написано, надо проверить: всё ли правильно. Устные задания надо несколько раз пересказать. При этом я вставала из-за стола, расхаживала по комнате. Пересказывая, увлекалась чем-то и делала остановки, чтобы подумать, помечтать, уносясь в своих мыслишках вдаль и в сторону от темы. И пока не сделаю все уроки, я умерла для улицы. Вспоминаю эти свои приёмы учения – и улыбаюсь, но и порицаю. Училась на «отлично», а в дневниках, которые я стала вести в старших классах – сплошное нытьё по поводу завтрашних уроков или контрольных. Или мама неуверенно скажет:

– Люсь! Сходила бы в магазин за хлебом. Мне надо стирать.

– Мам! Я ещё уроки не сделала, после схожу!

Но хлеб нужен сейчас, к обеду, и мама сама идёт в магазин. Стыдно мне теперь!

У нас в доме было тесновато из-за братьев-мальчишек, и я иногда бегала через дорогу к Люсе Чегодарь, чтобы вместе делать уроки, а если её родители куда-то летом уезжали, то я оставалась у Люси ночевать.

Одна ночёвка особенно запомнилась таким вот странным событием. Вечером Люся прибежала ко мне и сказала:

– Папа с мамой уехали на несколько дней. Чтобы мне не было скучно и страшно одной ночевать, велели позвать тебя.

Я не сразу согласилась. К нам из Миасса привезли погостить сестрёнку Гальку, ровесницу мне; я по ней соскучилась, и с ней мне было интереснее проводить время, чем с Люсей. На мои колебания подружка сказала:

– А вы с Галькой приходите: так даже лучше и веселей будет играть в крестики-нолики или в карты.

Моя бабка не возражала, только прежде чем отпустить к Чегодарям, накормила нас с Галькой ужином.

Стемнело. Играем. В окошко стукнула чья-то рука. Люся испуганно зашептала:

– Ой, девчонки! Забыла вам сказать, папа с мамой не велели никого не пускать в дом, кто бы ни пришёл.

Что ж тут необычного? Моя бабка так же бы сказала: никого чужих в дом не пускать. Но было любопытно узнать: кто пришёл. Да и стук был негромкий и неуверенный какой-то. Подбежали к окну.

В полутьме увидели то ли нищенку, то ли старушонку из дальних краёв, в истрёпанной одежде. Она просилась в дом:

– Люсенька, я ведь бабушка твоя! Девочки, пустите погреться. Замёрзла я, и попить дайте!

Люся закричала:

– Нет у меня никакой бабушки! А папа с мамой уехали, и никого пускать не велели!

– Ну кусочек хлебушка мне дайте, и я уйду!

Мы с Люсей были слишком послушными, хоть и жалко старушку, но – нельзя её пускать в дом!

Моя бедовая сестрёнка Галька оказалась сердобольнее, отломила кусок хлеба от краюшки, открыла форточку и бросила. Однако бабушка не уходила:

– Что ж, девочки не пустите меня погреться, я бы кипяточку вскипятила, ну и до утра бы осталась? Куда я на ночь глядя пойду? Столько вёрст пешком шла…

Мы смутились, но ведь нам сказано было: нельзя! И тут Галька сообразила быстрее нас с Люсей:

– Бабушка! А ты иди в огород. Там баня. Там ночуй, и вода там есть! А мы тебе ещё хлеба дадим и варёной картошки!

Взяла кухонную какую-то тряпку, быстренько собрала в узелок хлеб и картошку и бросила в форточку.

Бабушка что-то пробормотала и ушла. Конечно, мы долго не могли заснуть, а утром боялись выйти во двор. Для нужды по деревенскому обыкновению в сенях ставилось «поганое» ведро.

Уже совсем светло стало, пришла моя бабка к окну и закричала:

– Девки! Живые ли? Чё не идёте завтракать?

Только тогда мы решились выйти из дома. Сестрёнка Галька сбегала даже в огород, но в баньке никого не было…

Спустя много-много лет, уже после смерти моей подружки Люси, я узнала от её дочери, что старушка, просившаяся в дом, была действительно бабушкой Люси и мамой Елизаветы Николаевны. Дело в том, что Елизавета Николаевна была дочерью деревенского священника; в 30-е годы, когда начались гонения на церковь, священника арестовали, и он умер от голода в тюрьме. А Василия Кондратьевича «за потерю бдительности» и за то, что женился на поповской дочке, даже исключали из партии; спустя годы он восстановил своё членство, потому как был убеждённым коммунистом. Чтобы жить, работать учителем и дать возможность учиться дочерям, Василий Кондратьевич вынужден был скрывать это родство.

Ничего этого мы тогда не знали. Как это ни кажется из нынешнего времени кощунственным,