Я, Люцифер - Глен Дункан

А дальше сырая ночь на Пиккадилли и кавалькада кашляющих автомобилей, кротко дышащие деревья Грин-парка, высокий опустошенный небосвод, усе­янный звездами, с быстро плывущими по нему облаками.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать и пока­зать, — сказал он. — Но здесь неподходящее место. Ты поедешь со мной?

— Куда, ради всего святого?

— В аэропорт.

Я его никогда не видел таким. Я его никогда не видел таким, в оболочке из плоти и крови, но я вовсе не это имею в виду. Я имею в виду, что я никогда не видел его таким настойчивым. В старые добрые време­на он был... В общем, он был моим соратником. И теперь он не стал тщательно обдумывать каждое свое слово. Только твердил, что я могу ему доверять. Что я могу доверять его любви. Что он одинок и безоружен. Что борьба будет недолгой. Что мне ничего не нужно было с собой приносить. Паспорт Ганна был у него во внутреннем кармане. «А ты поправился с тех пор, как был сделан этот снимок», — сказал он, обращая внима­ние на фотографию в паспорте во время регистра­ции. Если бы не крайне возбужденное любопытство, я бы толкнул его в один из магазинчиков, торгующих беспошлинными товарами, и отправился назад в «Ритц». Но как бы не так. Я и любопытство едины.

Ночной полет в Афины, поездка в такси по изви­листой дороге до Пирея, последний катер, остров, спящие улицы, эвкалиптовые деревья и хаос холмов, вилла. Рафаил, благословенный архангел Власти и совместно с Захариилом правитель Второго Неба, теперь — Тассо Мандрос, владелец ресторана, филан­троп, вдовец, грек.

— Боже, боже, боже, — сказал я, хихикнув.

— Люцифер, пожалуйста. Проявляй уважение. Все-таки это мне причиняет боль.

—Ты, наверное, знаешь, что попусту теряешь время.

Его вилла смотрит на восток, прямо на море. Мы сидели с большими бокалами узо148, наши босые ноги ощущали недавно вымытые камни веранды. До рас­света оставался час. Я прикурил «Силк Кат» и жадно затянулся полной грудью. Ну как тут обойтись без сигареты, когда перевоплотившийся ангел, которого я не видел несколько биллионов лет, только что со­общил, что мне вот-вот позвонят.

— Ну не надо.

— Но это правда.

— Это потому, что время заканчивается.

— Люцифер, ты не понимаешь.

— Что я должен понять? То, что написано в книге? Бог побеждает, а я навечно отправляюсь в ад? Гран­диозное предприятие. В любом случае никто не об­ратит внимания: я был здесь. Представь себе. Я живу здесь. Я это переживу.

Первый луч солнца разжигал угрюмое горнило далеких облаков. Море чего-то ждало, как невеста в первую брачную ночь. Рафаил пошевелил ногой. В его бокале звякнул лед.

— Это ведь совсем не похоже на ад, — заметил он.

— О да. Это совсем другой ад. И сколько там?

— Люцифер, послушай. А тебе никогда не хотелось узнать, что в тебе не в порядке?

— Со мной-то как раз все в порядке, мой дорогой. Абсолютно все, кроме как ничего. Я полагаю, ты имеешь в виду «не в порядке» совсем не в этом смыс­ле. А в противопоставлении Порядку с заглавной буквой П?

— Ты недавно не...

— О, не начинай, будь добр.

— Если бы ты знал, с каким трудом я добивался разрешения сообщить тебе...

— Я бы сменил тон.

— Прояви хотя бы братскую учтивость по отноше­нию ко мне и выслушай то, что я хочу тебе сказать. От этого зависит твое существование в вечности.

— Ну ладно, слушаю, — сдался я. И, как мне кажет­ся, я слушал, хотя моя травмированная совесть боль­шей частью была далеко отсюда. Мягкое покачивание морщинистого моря, горько-сладкий запах оливко­вых рощ, камень и прохладная пыль у меня под ногой, ледяное анисовое зернышко, беспрестанный скрежет цикад, шелест утреннего бриза...

—Ты был ни при чем, — сказал Рафаил, и будто на долю секунды вся земля и все на ней перестало ды­шать. Я посмотрел на свой напиток. Лед почти пол­ностью растаял. Вдруг откуда ни возьмись прилетел воробей, он сел на балкон, повернул голову, быстро осмотрел меня и со свистом улетел.

— Кажется, ты собирался мне что-то объяснить? — сказал я.

— Ты был ни при чем, — повторил он. — Все поня­ли, что ты считал себя ответственным... Ты... не не­сешь никакой ответственности.

Как странно, думал я, каждую ночь погружаться в темноту и каждый раз ждать рассвета. Конечно, не все в этом ритме так неприятно. Я тихонько хихикнул.

— Мне кажется, ты не воспринял это всерьез.

— Прости, — сказал я. — Правда, виноват. Дай уловить... Никак не соображу. Это с той самой опромет­чивой поездки в Манчестер... — успокоился я. Было ужасно трудно остановить взрывы смеха, я бы сказал, что меня щекотали изнутри.

— Люцифер, ты меня понимаешь? Зло в мире—твоя цель. Всеми твоими поступками двигала мысль о том, что ты можешь хоть как-то пребывать среди людей и пытаться сбить их с пути истинного. В этом была твоя индивидуальность, так ведь? Твоя суть, raison d'être149?

— Я предпочитаю считать это своим неотврати­мым хобби.

— Как бы ты ни считал, ты ошибся. Зло, совершае­мое людьми, — я знаю, тебе будет сложно принять это, — не имеет к тебе никакого, отношения. Я понятно выразился? Ну что, у тебя прояснилось?

— Совершеннейшим образом. Но что все это зна­чит? Мы теперь стали экзистенциалистами?

— Я знаю, что ты боишься. Не стоит. Не надо ду­мать, — пожалуйста, не надо, — что смех каким-то образом может скрыть страх. Мы с тобой знаем, что это не так. Смертные живут так, как они сами хотят, Люцифер. Они обладают свободой, свободой воли, Ты думаешь, что твои обращения к ним были для них красноречивее всяких других слов, ты представлял себе, как записями твоих искушений наводнятся ги­гантские библиотеки, — так оно и будет. Но только ни одно слово из них не достигло ушей ни одного смертного. Твои слова, дражайший Люцифер, про­никали в глухие уши.

— В таком случае тебе придется снять шляпу перед тем, чего они смогли достичь.

— Пожалуйста, старик, поверь мне. Я знаю, что от этого всего больнее. Но время истекает. Я умолял Небеса отпустить меня для того, чтобы я мог помочь тебе.

—Помочь мне в чем?

— Принять правильное решение.

— Что ты имеешь в виду?

— Принять предложение о прощении.

Усмехаясь, я закурил еще одну сигарету.

—