Черное сердце - Сильвия Аваллоне

моей коллеги, и шел через лес домой. Обычно, если не останавливался собрать каштанов или грибов, к одиннадцати я был дома. В то утро было искушение набрать каштанов, но я ему не поддался. Я хотел зайти к Базилио купить яиц. Вот почему решил срезать путь и прошел через террасу, где и увидел ее.

Я ее не узнал. Она лежала, свернувшись калачиком, такая беспомощная, что нельзя было определить ни пол, ни возраст. Походила на брошенный мешок с тряпьем.

Стоя в отдалении, я услышал свой голос:

– Эй! Ты в порядке?

Она пошевелилась. Открыла глаза и с трудом поднялась на ноги. Ее лицо выражало недоумение, пряди мокрых от пота волос прилипли ко лбу. Отряхнула джинсы, похлопав себя по бокам. Наверное, на солнце было градусов двадцать, а она была в теплой ярко-зеленой куртке. Я был в одной рубашке. Признаться, я тогда подумал, что это какая-нибудь бедолага, сбежавшая из богадельни, которую недавно открыли неподалеку от Альмы.

Потом она подняла голову и увидела меня.

И замерла, как олень ночью в свете автомобильных фар.

Я смог хорошенько ее рассмотреть. И вдруг понял: тот силуэт, качавший бедрами, мучительно соблазнительный в мягком свете окна напротив, и есть эта лохматая, дикая и, по правде говоря, не столь красивая, как я себе представлял, девушка.

Не то чтобы я хотел с ней замутить. Я взял себе за правило не ввязываться в истории. Просто фантазировал, чтобы сладко заснуть.

Только теперь не было занавесок. Ни стекла, ни окон, разделяющих нас. У меня в голове крутился вопрос: пахнет ли от меня лесом, чувствует ли она этот запах? Мне было чертовски неловко. И ей тоже, поэтому она дала стрекача.

Повернулась ко мне спиной и бросилась бежать. Так же делают мои ученики, услышавшие звонок с урока. Она как будто увидела монстра.

Не знаю, сколько времени я стоял там, разочарованный. В ней и в себе. Почему я так себя повел? Боялся быть неправильно понятым. Дурак. Парень, которому в школе говорили, что он сделает карьеру в лучшем университете Европы, так и живет там, где родился. Единственный, кто вернулся сюда.

Зачем она заявилась в Сассайю? Я надеялся, что она уедет, что она немедленно соберет свои вещи. Я был зол. Настолько, что забыл и о яйцах, и о Базилио. Вернулся домой, громко хлопнув дверью.

Однако сразу же пошел в душ, сунув голову под горячие струи. Намылил мочалкой каждый участочек своего тела. Несмотря ни на что, я был жив.

4

Через три дня после нашей первой встречи, если ее можно так назвать, на кухне Иоле повисла холодная, черствая тишина. Воздух был пропитан сигаретным дымом и одиночеством. Пообедав кока-колой и чипсами, Эмилия упала на диван, набрала номер отца и раздраженно закричала, едва он ответил:

– Разве этот чертов Альдо не должен был прийти сегодня утром вместе с электриком?

– Доброе утро, Эмилия! Ты как? Я в порядке, спасибо. Просто к сведению: если что-то хочешь, не факт, что немедленно это получишь. Особенно если живешь в горной деревне. Можешь пока послушать радио.

– Его нет, я искала.

– Я оставил тебе книгу.

– Ты издеваешься?

– Успокойся.

– Нет, я не успокоюсь! – взорвалась Эмилия. – Я не сплю уже четыре ночи, так с ума можно сойти!

Ничего себе, она закатывает истерику. Там ей бы такое и в голову не пришло. Ни ей, ни другим. Если ты чувствовал, как нарастает яростный гнев или раздражение и не мог совладать со своими нервами, то резал себе руки бритвой, спрятанной в матрасе. Или бился лбом о стену до тех пор, пока струйка крови не начинала стекать по носу. Пока не появлялся кто-то, у кого можно было выпросить успокоительные.

– Я попрошу доктора выписать электронный рецепт. Сходишь в аптеку, купишь снотворное, – ответил отец.

– Больше никаких капель и таблеток. Я обещала.

– Господи! – воскликнул Риккардо, теряя терпение. – Тогда не знаю, что тебе сказать! Мне кажется, мы возвращаемся в те годы, когда ты была подростком.

«Я им вообще когда-нибудь была?» – подумала Эмилия.

– Я просто хочу телевизор, это так сложно?

– Ты ходила в город?

– Да.

– Не ври.

С той минуты, как шаги отца затихли в вечерней Сассайе, Эмилия только и делала, что множила в доме грязное белье и посуду, бросала где попало распотрошенные пакеты от чипсов, окурки. Она даже не пыталась начать жить. Эмилия подумала об этом сейчас, когда услышала в телефоне звуки города, где она родилась: шум машин, рабочий ритм офисов, фабрик, школ – упорядоченное время других, всех остальных. Кроме нее.

– Я же сказала, что ходила…

– У нас был другой уговор, Эмилия. Мы договаривались, что ты начнешь искать работу. Ты не должна сидеть дома и бездельничать, так не годится.

Отец разговаривал по громкой связи из машины. Эмилия слышала, что он включил поворотник и сбавляет скорость. Она представила, как он злится, ищет место, чтобы остановиться, выпустить пар. Больше всего на свете она боялась разочаровать отца и ненавидела себя за это.

– Не указывай, что мне делать. Терпеть не могу, когда мне приказывают.

– Ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое, хочешь сама распоряжаться своей жизнью – так докажи, что можешь. Найди работу, стань независимой. Ты обещала, что во вторник сходишь в город, а сегодня уже пятница. И продолжаешь канючить телевизор.

– Ладно! – вскипела Эмилия. – Пойду в агентство, продам свою задницу!

Нажала отбой и выключила телефон.

И сразу пожалела и о том, что сказала, и о том, чего не сделала… Вечно она косячит! Сбросила с дивана все подушки, пытаясь найти фонарик и ключи.

После первой вылазки в Сассайю Эмилия закрылась в доме, задернула шторы, боясь, что ее заметят немногочисленные обитатели деревни, а она определенно не желала иметь с ними никаких дел, особенно с тем бородачом. Она часами болтала по телефону с Мартой или переписывалась, отправляя смайлики. «Помнишь подзатыльники, которые я тебе отвешивала, когда ты не хотела учиться? Смотри, доберусь до тебя, получишь как следует!» – грозила подруга. Изредка Эмилия звонила отцу и виртуозно врала. И все, в ее телефоне не было других номеров.

Она валялась на диване и слушала музыку диско, представляя себя другой – юной, сексуальной, изгибающейся в танце. Представляла, как курит, посасывая фильтр. «Ты не куришь, Чудо-Эми, ты отсасываешь у сигареты». Снова ставила диск, чтобы заняться аэробикой – пресс, бедра, ягодицы, как в старые добрые времена. Покачивала телом, гладила себя, мастурбировала. «Сдохни, мудак», – шептала в темноту.

«Ну, все, хватит!»