Парижанки - Габриэль Мариус

Геринга, когда тот узнает, что его маленькая шведка погибла в гестапо. Сейчас жизнь Оливии зависела единственно от того, какое чувство Келлермана окажется сильнее: злоба или страх.

Деревянные сабо до крови натерли ей ноги, и девушка все время оступалась. Когда они шли по коридору, навстречу попалась группа женщин, скованных наручниками в одну цепочку. В тесном пространстве пришлось буквально протискиваться мимо них. Пока охранники ругались и расталкивали женщин, Оливия почувствовала, как чья-то рука быстро сунула ей в ладонь что-то круглое. Пальцы инстинктивно сжали предмет и не выпускали его, пока с девушки снимали наручники и запирали в камере.

Когда затих звук удаляющихся по коридору шагов, она раскрыла ладонь и рассмотрела неожиданный подарок: грецкий орех, все еще в зеленой кожуре.

Оливия упала на матрас и заплакала. Джек сумел отправить весточку, и сейчас ей показалось, что она чувствует на плечах его сильные руки, которые доказывают: она не одинока, ее не забыли.

* * *

Дни тянулись в мучительном однообразии. Келлерман больше не вызывал девушку на допрос, но и не выпускал на свободу. Теперь ее жизнь подчинялась режиму, заменившему мысли и чувства. Оливия превратилась в серую тень, влекомую приливами и отливами. Ей удалось переброситься парой слов с другими заключенными и узнать, что половина женщин попала сюда за аборты, а остальные — за проституцию и торговлю на рынке. На главные женские грехи несчастных толкнуло отчаяние военного времени.

Оливия уже потеряла счет дням, когда однажды дверь камеры отворилась и впустила плотного мужчину в костюме в тонкую полоску. Это был Рауль Нордлинг.

Шведский консул держал в одной руке шляпу, а в другой портфель.

— Доброе утро, фрёкен Олсен, — сказал он по-шведски.

Девушка медленно поднялась, еще не понимая, сон это или реальность.

— Попрошу вас пройти со мной.

Оливия побрела по коридору между охранником и Нордлингом. Она дрожала от холода и еле переступала стертыми в кровь ногами.

— Меня выпускают? — шепнула она Нордлингу.

— Сейчас узнаем, — тихо ответил он. — Позвольте мне вести переговоры.

Они вошли в кабинет Келлермана, где их уже ждали. Сегодня капитан сиял улыбкой, вежливо приветствуя Нордлинга и называя Оливию «фройляйн Олсен». Им даже предложили сесть, что оказалось для девушки неожиданностью.

Разговор в основном шел на немецком, которым Нордлинг владел в совершенстве. Оливия же настолько устала, что почти ничего не понимала. Наконец Келлерман повернулся к ней:

— Вас скоро освободят.

Девушке показалось, что она ослышалась.

— Простите, что?

Вместо ответа гестаповец достал лист бумаги и положил его на стол перед ней:

— Прежде чем покинуть нас, заполните эту форму. Пишите «да» или «нет» в указанных квадратах, пожалуйста. С вами хорошо обращались?

Оливия задумалась, но потом увидела выражение лица Келлермана и написала «да».

— Вы получали еды и воды в достаточном количестве и надлежащего качества?

Она снова написала «да».

— Позволяли ли вам выходить на свежий воздух и двигаться?

И опять «да».

Вопросов было несколько, и каждый давал возможность выдвинуть жалобу или претензию. Гестаповец и консул невозмутимо наблюдали, как Оливия дает нужные ответы, ведь в противном случае ее могли и не выпустить.

Когда узница поставила свою подпись, Келлерман забрал у нее бумагу.

— Надеюсь, мы еще встретимся, — сказал он. — С вашего позволения, я оставлю себе ваш блокнот с рисунками. У вас явный талант.

Оливию взбесила его показная любезность, но потом она одумалась. В рисунках нет ничего противозаконного, а сейчас ей важнее всего выбраться на свободу.

— Весьма польщена, — с иронией бросила она.

— Хайль Гитлер, — отсалютовал гестаповец.

Он проводил их в другую комнату, где на стуле лежала одежда Оливии. Даже надевая собственные вещи, которые теперь были ей велики, она никак не могла поверить своему счастью.

— Спасибо, — тихо сказала Оливия, повернувшись к Нордлингу, когда они шли по лабиринту коридоров к выходу. — Без вас я бы погибла.

— Я пытался вызволить вас с того самого дня, как узнал о вашем аресте. Меня не пускали к Келлерману. А теперь гестапо потеряло к вам интерес. Разумеется, обвинения смехотворны. Мне очень жаль, что с вами такое случилось.

— Капитан говорил, что вы признались в выдаче мне поддельного паспорта.

— Надеюсь, вы понимаете, что это ложь.

— Да.

Вот только теперь она уже ни в чем не была уверена. Две недели в застенках гестапо разрушили ее силу воли и представление о том, кто она такая.

— Должно быть, вы голодны, — заметил консул. — Могу я пригласить вас пообедать?

— Я ужасно выгляжу. Спасибо за предложение, но мне хочется скорее попасть домой и принять ванну. За это время мне ни разу не дали помыться.

Образ огромной ванны с когтистыми лапами-ножками и стертой до металла эмалью вдруг стал воплощением всех ее мечтаний. Ванна и сон в собственной кровати — вот о чем думала Оливия, выходя из дверей тюрьмы на свободу морозного утра.

У ворот их ожидал представительский «вольво» со шведским флажком на капоте. Когда машина тронулась, девушка откинулась на обтянутую кожей спинку сиденья и закрыла глаза.

«Я Оливия Олсен, — сказала она себе. — Я Оливия Олсен. И никто этого у меня не отнимет».

* * *

Ей хотелось сразу вернуться на работу, но месье Озелло настоял, чтобы она немного отдохнула.

— В «Ритце» сейчас тихо. Мы справимся без вас, пока вы не восстановите силы. Мы понимаем, через что вам пришлось пройти.

Парижане и впрямь хорошо представляли, что такое тюрьма гестапо, поскольку аресты производились все чаще. Немцы крепче и крепче впивались в горло завоеванного народа. Каждую неделю в тюрьму попадали сотни человек за торговлю или покупки на черном рынке, за проявление неуважения к фашистам или нарушение комендантского часа.

Бойцы Сопротивления устраивали дерзкие нападения на немецких офицеров, особенно часто — в метро или на людных остановках. Партизанам удалось уничтожить военно-морского атташе и еще несколько высших офицеров. Вот только наказанием за террор стал расстрел двадцати заложников и десятки арестов.

Оливия старалась прийти в себя, но то и дело просыпалась от ночных кошмаров. Ей было никак не избавиться от мыслей о том ужасе, который она своими глазами видела в тюрьме Френа. А еще ей очень хотелось увидеть Джека.

Утром в воскресенье, услышав его шаги, она подбежала к двери и распахнула ее. Как обычно, гость пришел не с пустыми руками: на плече у него висел большой вещмешок. Одет американец тоже был как обычно, в линялые джинсы фермерского работяги. При виде его загорелого лица с проницательными серыми глазами у девушки дрогнуло сердце.

Он так крепко обнял ее, что у Оливии перехватило дыхание.