Шестая река - Наталья Веселова

монах Игнатий, например, тоже не особенно ждет победу русских и снятие проклятого «ига», но я точно знаю, что он ждет чего-то большего, вот в чем дело… «Что немцы!.. Весь мир в оккупации, – задумчиво обронил он при мне как-то раз. – Но ее силой оружия не снимешь…». И он-то, сдается мне, считает, что та оккупация обязательно закончится именно после того, как наши тела обратятся в прах, но потом вдруг чудесным образом соберутся атом за атомом вновь, соединятся с неким «духом», и мы воскреснем другими – неведомо какими, но совершенными…

– Если наши победят, вас посадят, за то, что вы сейчас делаете. Это точно сочтут предательством Родины и контрреволюционной агитацией – так что и… высшая мера возможна. А узнают ли о вашей помощи партизанам и вообще о подпольной работе, – это еще вопрос. Свидетелей может просто в живых к тому времени не остаться, – сказала я, подумав. – Что будете делать? Уйдете с немцами? При советской власти вам точно не поздоровится… Да и религию снова запретят. Хотя, о чем я! Они здесь на много лет, если не навсегда. Как бы мы все к тому времени от старости не перемерли!

– Дай Бог, чтобы настал час, когда я задумаюсь, что мне делать после немцев! И как объяснить своим – русским! – почему нес в оккупации священническое служение в церкви, которую построили их родные отцы! – живо ответил мой попутчик. – А пока надо делать все, что в наших силах, чтобы его, этот день, приблизить, – вот что я знаю точно.

– И не боитесь? – удивилась я.

– Я только Бога боюсь, – вздохнул он. – И мне очень хотелось бы, чтобы и вы, и другие нынешние молодые – особенно молодые! – в Него верили. И шли за Ним без страха перед такой мелочью, как очередная немчура на Руси… Только я стар, глуп, и косноязычен. Не знаю, как растолковать вам…

В нос резко ударил смрадный запах тления, мы с отцом Львом одновременно повернули головы и увидели в пыли на обочине дороги собачий труп, быстро на жаре разлагавшийся, – и одинаковым движением отвернулись; даже наша равнодушная кляча на несколько секунд перешла на рысь, отчего я чуть не свалилась с козел. Высокий строй мыслей был разрушен, но вдруг священник цепко схватил меня за руку выше кисти:

– Постойте! Я понял, как объяснить! – почти крикнул он, с неожиданной силой разворачивая меня к себе. – Ведь если Бога нет, то все мы ничем не лучше этой собаки! Сейчас упали бы вы с повозки, разбили себе голову – и дня через три превратились бы вот в такое же вот… Ну, хорошо, это лежало бы под землей, никому не видное, но… Чем бы вы тогда отличались?

Я холодно вырвала руку:

– Тогда – ничем. Я отличаюсь только, пока живу. Тем, что у меня есть разум, а у животных – лишь инстинкты. Наш вид потому и называется: человек разумный.

Отец Лев внимательно посмотрел на меня:

– Ра-зум-ный? – раздельно произнес он с таким выражением, что мне на секунду стало страшно.

Мы как раз проезжали сожженную еще весной до печных труб некогда веселенькую придорожную деревеньку, в которой карательный отряд захватил одного совершенно безобидного в виду тяжелой раны партизана…

– Вы знаете, что значит слово «совесть»? – глухо заговорил священник. – Вы ведь русский язык изучали, должны знать… «Весть» – это «знание», от глагола «ведать», то есть, «знать». А приставка «со» означает совместность: сопереживать – это переживать что-то с другим человеком; сочувствовать – чувствовать так же, как другой, вместе с ним; а совесть… Совесть – это «совместное знание». Только не с кем-то одним, а со всем человечеством. Которому, в свою очередь, это знание было дано свыше. И именно поэтому человек страдает в той или иной степени, когда его действия – или даже мысли! – не согласуются с этим знанием. Иначе говоря, поступок вне совести – грех. А вот у животных, хотя они имеют разум в какой-то мере, – бывают ведь очень умные среди них, никто меня не убедит, что это одни лишь инстинкты! – но именно совести как раз и нет. Им этого совместного знания свыше не вложено. Поэтому и греха они совершить не могут. Предать не могут. Не завидуют. Не раскаиваются в содеянном. Но и не мечтают, не любят…

– Да, насчет раскаяться, – подхватила я. – Это ведь надо на исповедь прийти?

Он слегка усмехнулся:

– Сначала надо именно раскаяться. В самом себе. А потом уже прийти на исповедь, сказать священнику и получить прощение. Не от священника, конечно, а от Бога. Он дал пастырям такую власть.

– Раскаяться – это значит перестать что-то делать, – раздраженно сказала я. – А вот как я могу перестать не любить своего мужа, например? Сказать вам на исповеди: я его не люблю – и полюбить обратно? Как вы себе это представляете?

– Никак, – пожал плечами отец Лев. – Вы, скорей всего, больше не увидитесь. Такая уж эта война… Многие больше не увидятся. – Он встрепенулся на мое невольное движение: – Нет, я вам не Игнатушка, мне ничего про людей и будущее не открыто. Я просто рассуждаю. Вы, если и увидитесь когда-нибудь, то совсем другими людьми, и вряд ли заживете вместе, как ни в чем не бывало. Даже если б любя расстались, неизвестно как встретились бы: это ведь годы пройдут, за которые столько всего важного будет прожито – порознь… Нет, вы, конечно, не полюбите его «обратно» – но можете раскаяться в том, что опрометчиво вышли замуж, не узнав, не полюбив… По дурости, одним словом. Что не взрастили в себе любви не то что супружеской, но и просто человеческой, христианской, – чтобы вспоминать человека, желать ему добра… Вот скажите мне – я понимаю, что вы не молитесь за супруга Богу, потому что не разобрались, верите ли в Него, – но часто ли вы просто желали своему мужу уцелеть? Вернуться живым и целым – куда-нибудь, пусть и не к вам? Вообще – думали о нем как-нибудь хорошо?

– Нет, – мрачно призналась я. – Я его просто списала. Ну, выкинула из своей жизни, как шапку, которую съела моль. Я настолько плохая, что почти не вспоминаю даже о родной сестре и ее дочке, а только о своей. Мы ведь даже не простились, знаете ли… Жара стояла, меня на носилках уносили, мухи тучами вились, кругом такая паника была… Капа кричала так пронзительно и рвалась ко мне, но ее держали… А у меня