В сумрачном лесу - Николь Краусс

относилась табличка «Не трогать», ему разрешали теребить все, что он захочет. Когда он приезжал на аукцион, его номерная карточка уже была готова. Однако то, насколько хорошо они знали Эпштейна и насколько сильно им хотелось выставить его необыкновенное «Благовещение» – его они тоже хорошо знали, именно они и продали ему алтарную панель пятнадцатого века десять лет назад, – не имело значения: они не могли забрать картину сами по причинам, связанным с юридической ответственностью. И организовывать перевозку сторонними лицами тоже не было времени, если он хотел выставить картину на ближайшем аукционе: каталог закрывался через два дня.

Шлосса попросить было невозможно. И всех троих его детей – они обязательно поднимут тревогу, каждый по-своему. Шарон слишком за него переживала, он не мог рисковать – а вдруг она позвонит Лианне или Майе, когда узнает, что он решил продать «Благовещение», чтобы профинансировать фильм о библейском царе Давиде. В конце концов Эпштейн позвонил в вестибюль дома на Пятой авеню. Когда он позвонил первый раз, Хаарун не работал, дежурил только маленький шри-ланкиец, имя которого Эпштейн забывал через мгновение после того, как ему его напоминали. Если бы трубку снял Джимми, стройный японец со слегка отсутствующим видом, который управлял лифтом, не произнося ни слова и сохраняя сдержанную отстраненность, Эпштейн, возможно, объяснил бы, что ему нужно. Но шри-ланкиец всегда слишком активно проявлял любопытство, чтобы можно было ему доверять. Он перезвонил через несколько часов; на этот раз уже началась смена Хааруна, и он снял трубку после первого же звонка. Хаарун попросил Эпштейна подождать, пока он достанет блокнот и ручку, которые держал в ящике стола в вестибюле.

– Да, сэр, – сказал он, пристроив блокнот на предплечье и зажав телефон между ухом и плечом, и принялся записывать инструкции. Нет-нет, никаких проблем, он может упаковать ее сегодня… да, он будет очень осторожен… почти шестьсот лет… невероятно, да, действительно, сэр… первым делом завтра утром в «Сотбис», угол Семьдесят второй и Йорк… да-да, он понесет ее, как младенца… да-да, сэр, Дева, ха-ха, очень смешно… да, и правда Мадонна!.. конечно, мистер Эпштейн, никаких проблем.

Смена Хааруна закончилась в пять утра; он повесил форму на вешалку в подвальном офисе, взял запасной ключ от квартиры Эпштейна, поднялся на лифте и потрогал пальцами молельный коврик из Исфахана перед дверью, сотканный для того, чтобы на него падали ниц, а не вытирали грязные ноги. Он снял ботинки и поставил их под скамью на медных ножках. Открыв дверь ключом, он вошел и стал искать в темноте выключатель, но, заметив сверкающий вид на город, остановился. Вновь ошеломленный этим зрелищем, он прошел по пустой гостиной, достаточно большой, чтобы вместить дома обоих его братьев в Пенджабе. Он посмотрел на парк. Ястреб сейчас должен спать в своем гнезде. Его новая самка готовилась снести яйца, и скоро Хааруну придется оглядывать небо в поисках стай прожорливых ворон. В прошлом году подлеток упал с дерева прямо напротив здания, и Хаарун побежал на помощь, остановив движение, но после минутного шока птица пришла в себя и улетела. Верный привратник прижал нос к холодному стеклу, но не смог ничего разглядеть во все еще черном небе.

Картину он нашел в главной спальне, как и сказал Эпштейн. Она была меньше, чем он ожидал, но сияние от нее шло такое, что он не сразу решился к ней прикоснуться. Стоя почти вплотную к ней, он чувствовал, будто вторгается во что-то очень личное. И тем не менее он не мог оторвать глаз от юной Марии и ангела. Только через некоторое время он заметил, что в углу, наполовину за краем рамы, стояла третья фигура – мужчина, который тоже наблюдал, сложив длинные пальцы в молитвенном жесте. От тайного присутствия этого мужчины Хааруну стало не по себе. Кто это должен быть? Иосиф? Бесполезный Иосиф, которому обязательно надо было проникнуть в эту сцену? Нет, он совсем не похож на Иосифа; человек с таким лицом, уж конечно, не мог иметь ничего общего с сияющей девушкой, опустившейся на колени перед ангелом.

Небо уже начинало светлеть, когда Хаарун вышел из служебного входа здания с пакетом под мышкой. Приближалась весна, но все еще было достаточно холодно, так что его дыхание в свете фонарей казалось замерзшим облачком. До открытия «Сотбис» оставалось еще три часа, поэтому он зашел в парк, глядя вверх, на голые вершины деревьев. Скамейку, где он любил проводить обеденный перерыв, занял бездомный в грязных ботинках. Он растянулся на всю длину скамейки, укрывшись драным одеялом, по цвету и фактуре напоминавшим глину. Тренируется к собственным похоронам, подумал Хаарун, и сел за две скамьи от него, положив драгоценный сверток на колени. С этого места небесную ширь частично перекрывали ветви огромного дерева, но ему все же видно было достаточно, чтобы продолжать наблюдения. Какое-то время он следил за тем, как мечутся туда-сюда воробьи. Опустив взгляд, он изумленно увидел, что от света уличного фонаря нимб Девы поблескивает даже через обертку. Подумать только, он, сын фермера из провинции Пенджаб, сидит в Нью-Йорке и держит шедевр, нарисованный в Италии в пятнадцатом веке… Его вдруг охватило внезапное желание сломать маленькую картину пополам, и он вздрогнул. Для его братьев подобная вещь не имела никакой цены; он ощутил прилив грусти из-за того, что между ними теперь такое расстояние, и ему его больше не пересечь.

Как будто специально, чтобы его понервировать, ворона слетела по наклонной траектории на землю, прошлась по траве и начала на него каркать. Такие агрессивные и коварные птицы, с таким злобным умом – они, похоже, запомнили, как он забросал одну из них желудями, чтобы защитить птенца ястреба, и теперь гневно каркали, когда натыкались на него. Хаарун взял свой сверток, встал, и, замахав свободной рукой, закричал в ответ вороне: «Уходи откуда пришла!» Птица взмахнула крыльями и улетела; в черных перьях ее крыльев отражалась синева неба. Бездомный зашевелился в своем укрытии. Вскоре из-под грязно-коричневого одеяла высунулась голова со спутанными волосами, потом обветренное лицо.

– Ну ты козел!

– Извини, – пробормотал Хаарун и с мрачным видом сел на скамейку.

Бездомный разглядывал его, сохраняя горизонтальное положение.

– Что высматриваешь? Дроны?

– Да нет.

– Я вчера видел, как один прямо вон у того окна пролетел, – бездомный уверенно указал пальцем на один из верхних этажей здания напротив, – и на две минуты там завис, внутрь заглядывал.

– Да ладно?

– Шпионское задание, – сказал он, опершись на локоть.

В парке начали появляться любители бегать по утрам, и бездомный наблюдал за тем, как они