Лемурия - Карл Ганс Штробль

Днем я великолепно владел собой – мне даже удалось убедить жену, что я полностью оправился. За ужином я подшучивал над своими ночными галлюцинациями и обещал, что буду спать до утра и не стану принимать близко к сердцу крики и шумы на улице. Я даже поклялся ей по окончании особо ответственных работ незамедлительно попросить о долгом отпуске. Однако едва я услышал спокойное дыхание жены и понял, что она спит, я встал и оделся. Мне не хотелось, чтобы нелепые мысли затенили мое сознание, поэтому я взял «Критику чистого разума» Канта и попытался углубиться в безжалостную суть логики. Но незадолго до полуночи меня охватило беспокойство, и я уже не мог читать дальше. Внимание без моего на то соизволения ускользало от страниц философского труда – на него воздействовала мощная, незнакомая мне сила. Я встал и тихо вышел на улицу. Меня сразу же стало трясти, точно в лихорадке, – вот-вот я увижу сам, кто или что издает эти звуки! Вжавшись в нишу ворот, я ждал. Мне необходимо было собрать все свое мужество, но я решил покончить любой ценой с ночным наваждением, а единственный путь к этому – выяснить уже наконец, что происходит. На расстоянии двадцати шагов горел газовый фонарь, освещая часть тротуара перед домом. Какой-то студент, видимо, хвативший лишнего, брел по противоположной стороне. Он остановился у ворот прямо напротив меня и после нескольких неудачных попыток открыл их. Вновь наступила тишина… Внезапно ее разорвал крик! Снова отступив во мрак, я схватился за стальную ручку, ожегшую мне ладонь смертным холодом. В отчаянии, не помня себя от страха, я поискал укрытия; несмотря на то что я не запирал ворота, открыть их по новой мне не удалось. Я уже слышал на улице грохот шагов, издаваемых, похоже, немалой толпой, и совсем рядом со мной что-то промелькнуло – я даже не успел разобрать, является ли это чьей-то тенью, или сам человек прошмыгнул в двух шагах от меня. Впрочем, при должном разумении выходило следующее: когда фигура была подле меня, она оказалась невесомой, но сразу вслед за этим появилось полное впечатление ее телесности. Я зажмурился, воскрешая мимолетный образ, – и понял, что это была женщина, стремглав бежавшая вниз по улице. На ней было развевающееся одеяние, длинное и темное – некий балахон, чьи полы она, чтобы не мешали при беге, подобрала к самым бедрам. За ней, отставая на считаные шаги, неслась толпа мужчин в странных нарядах, по нынешним временам – очевидно, старомодных. Они промелькнули, точно свора гончих, – тоже будто бы вполне реальные! Не знаю, что за безумная прихоть толкнула меня увязаться за ними – но только никогда прежде я еще не бежал так, как в ту ночь. Подобно солдату, прямым приказом командира отправленному в атаку на врага, я даже не вполне бежал, а скакал, периодически зависая в воздухе, обеими ногами оторвавшись от тротуара; обычно такое ощущение невесомости приходит единственно во снах. Я все еще видел погоню перед собой: впереди женщина, за ней – толпа мужчин. Казалось, будто я бегу уже очень долго, но усталости не чувствовал. Вдруг фигура женщины исчезла, и я видел лишь, как ее преследователи в растерянности кружат, пытаясь понять, куда податься дальше. Потом вся их процессия как будто выцвела из реальности, растворилась в ночных потемках. К своему удивлению, я оказался прямо перед калиткой в заборе, обнесшем развалины иезуитского монастыря. На заборе висела жестяная табличка с надписью: «Осторожно, ведутся работы по сносу! Без санкции городского совета – не входить!» Я дернул дверцу калитки на себя и вбежал во двор. Там, совсем недалеко от входа, опершись на посох, стоял ночной сторож. Увидев перед собой меня, он поздоровался, явно гордый тем, что мое внезапное появление не застало его врасплох. Он собрался с духом и хотел было уже доложить мне обстановку как положено, но я не дал ему вымолвить и словечка, тут же накинувшись с расспросами:

– Вы не видели тут бегущую женщину? Только что… на ней – такое длинное черное одеяние… она держала, подобрав руками, подол… она вбежала сюда!

– Нет, господин инженер, не видел, совершенно ничего не видел.

– Но, черт побери, не растворилась же она в воздухе! Может быть, вы просто спали с открытыми глазами?

Сторож был крайне оскорблен моим подозрением и с нажимом заверил меня, что не спал – и при этом ничего не видел. Тогда я начал искать сам. Тщательно обследовал двор, заглянул во все закоулки, не пропустил ни одной большой или маленькой комнаты; над полуразрушенными стенами, подобно своду, нависала освещаемая отблесками города ночь. Я бесстрашно взбирался на опасные развалины грозящих рухнуть в любое мгновение стен, чтобы заглянуть в помещения, иначе недоступные взору; пробежался по полупустым галереям, где свет фонаря пробуждал на потемневших фресках странную игру теней. Церковь, некогда полностью окруженная старыми зданиями, да так, что только лишь крыша и колокольня выглядывали поверх серой стены, нынче была доступна через множество пролазов – и в ней имелась уйма мест, где можно было надежно спрятаться. Но и здесь никого не оказалось; с тяжелой головой и подгибающимися коленями я возвратился домой. Дело все больше и больше запутывалось, и мне никак не удавалось найти логическое объяснение увиденному…

* * *

– Надеюсь, сегодня ночью ты ничего не слышал? – спросила жена.

– О, нет, я очень крепко спал, – солгал я и погрузил лицо в тазик с водой, чтобы она не заметила на нем следы ночных треволнений.

В этот день мы сделали на развалинах открытие, приведшее архивариуса в восторг. При демонтаже старинного портика – памятника архитектуры, каковой предполагалось поставить в другом месте, – требовалась крайняя осторожность. Над парой пилястр с весьма изысканным орнаментом, богатым на цветочные бутоны и вензеля, возвышалась красивая арка въездных ворот. На карнизах, расположенных над этой аркой, стояли статуи святых, изваянные в манере семнадцатого века. Выставив впереди себя религиозную атрибутику, святые отчего-то напомнили мне древнеегипетских фараонов, оставшихся без жречества, способного истолковать для них иероглифы неминучего Рока. Когда святого Иакова вознамерились поднять с его постамента, голова святого упала с шеи и, прокатившись несколько метров, замерла у груды развалин. В ее основании мы все увидели круглое цилиндрическое углубление, словно бы через него когда-то был пропущен железный штырь. Когда сняли туловище, оказалось, углубление имело в нем продолжение! Я начал упрекать рабочих за неосторожность, однако доктор Хольцбок, поднявший голову статуи и внимательно ее осмотревший, прервал меня:

– Это не новое повреждение, отнюдь нет, скульптуру разбили давно. Голову