Ваш вылет задерживается - Бэт Риклз

начать жить своей жизнью – как любили вещать некоторые мои бывшие. Не говорит, как я жалко выгляжу. Просто улыбается – будто благодарит за откровенность. И это… довольно мило.

Снова затихаем, доедаем печенье. Джемма крепко спит – дыхание глубокое, размеренное, голова клонится набок. Выглядит умиротворенно. Очки съехали, и это выглядит довольно опасно: она уткнулась лицом в руки. Осторожно снимаю их, чтобы не сломались, откладываю в сторону.

Франческа снова подает голос:

– Леон? Можно… можно кое-что спросить? – Я смотрю на нее, и она краснеет. – Можешь не отвечать. Я пойму. То есть я знаю, что не имею права спрашивать, так что если я лезу не в свое дело…

Это про туалет? Про наш недопоцелуй?

Жду напряженно, но Франческа спрашивает:

– Почему ты чувствуешь такую ответственность за семью? Понимаю, папа болеет, ты хочешь помочь, но этот разговор с Кейли, твои слова о том, что пусть лучше она с тобой порвет, чем вся семья будет страдать… Это же такая ноша. Просто интересно… почему?

Она первая, кто задал мне этот вопрос. Еще до того, как я начинаю отвечать, чувствую, как из каждой клеточки тела уходит напряжение.

– Потому что я действительно за них отвечаю. Может, это звучит глупо – родители-то живы, но… Мне было тринадцать, когда у папы обнаружили рассеянный склероз. Он уже какое-то время болел, но дошло до того, что они с мамой постоянно мотались по врачам – анализы, лекарства, схемы лечения, попытки держать болезнь под контролем. Кто-то должен был присматривать за девчонками. Майлин была еще совсем маленькой, а Кей жила своей жизнью – подружки, хоккей, новый пенал, блеск для губ… Она толком не понимала, что происходит.

Как же хорошо наконец-то выговориться! И я продолжаю:

– С нами была бабуля, конечно. Часто приезжала. Никто меня не просил, но это было… ну, вроде как негласное правило: я старший, должен помогать. Вот и помогал. А теперь мы все уже взрослые… Хотя Майлин до сих пор живет дома, папа все еще болеет.

Видя сочувствие на лице Франчески, я быстро добавляю:

– С ним все нормально, почти со всем справляется сам, но если случается приступ – тяжело смотреть. Всем тяжело. Восстанавливается теперь дольше, чем раньше, и со временем будет только хуже… Поэтому я не стал поступать в университет. Отучился в местном колледже и на онлайн-курсах. Поэтому и до сих пор не переехал – чтобы Кей и Майлин были свободны и чтобы кто-то мог быть рядом с родителями. Поэтому у меня не клеится с отношениями – для меня моя семья не обуза, но она станет обузой для человека, который этого не выбирал… Не пойми неправильно, я люблю семью, я счастлив быть рядом, ничего другого мне и не надо. Но когда заболела бабуля… Она всегда говорила, что мне придется о них заботиться, но я всегда чувствовал, что мы команда. Теперь остался только я… А ведь я уже рассказывал, как больно родителям, когда Кей с Маркусом приезжают. Она же их отталкивает! А Майлин ее боготворит, готова все простить, лишь бы крутая старшая сестра была рядом.

Невольно кошусь на Джемму. Может, она больше похожа на Майлин, чем на Кей? Может, я все эти годы ее недооценивал?

– И мне казалось, я сумею это исправить, – признаюсь я Франческе, только сейчас понимая, насколько это правда. – Пытаться спасти семью или склеить осколки – этого я не могу… Я не могу вернуть бабулю, не могу вылечить папу, но хотя бы это – думал, что сумею.

Голос у меня неожиданно срывается, а Франческа расплывается перед глазами. Я часто моргаю, прогоняя слезы. Она тихо ахает, откладывает печенье, наклоняется ко мне. Сжимает мою руку в своей ладошке, другую кладет мне на колено.

И я выпаливаю:

– Только, наверное, не сумею. Я всех подвел.

– Ох, Леон…

Франческа ерзает, пересаживается ближе, обнимает, притягивает к себе – и моя голова оказывается у нее на плече, хотя даже сидя я намного ее выше. От нее пахнет кокосом – я еще в туалете заметил, – но теперь я уже не давлю в себе желание уткнуться носом ей в шею, а просто прижимаюсь к ней и закрываю глаза.

– Знаю, говорить легко, но вдруг тебе поможет: ты не отвечаешь, не можешь отвечать за поступки Кейли. И никого ты не подвел, даже если она по-прежнему будет вас отталкивать, – неважно, состоится свадьба или нет, поговоришь ты с ней или нет. Но если тебе интересно мое мнение, это не провал, если ты хотя бы попытаешься. Это больше, чем сделало бы большинство людей.

Может, она права. Но, может, этого все равно мало.

До «Я согласна» осталось 6,5 часа

Глава тридцать шестая. Франческа

Видимо, я задремала, потому что меня будит странный звук – нечто среднее между криком и хрюком. Глаза слиплись, в них песок. Несколько секунд соображаю, где я.

Мы в аэропорту, сидим на полу. Перед нами почти пустая коробка от пиццы и открытая баночка Pringles. Леон привалился ко мне и тихонько, нежно похрапывает, а я, оказывается, дремала, уткнувшись в него. По другую сторону от него, напротив меня, просыпается Джемма – это она издала тот звук во сне. Она моргает, озирается.

Джемма щурится, глядя на меня, хлопает себя по лбу – и тут я вспоминаю, что о ней позаботился Леон. Протягиваю ей очки, стараясь не шевелиться, чтобы его не разбудить.

– С-спасибо… – бормочет Джемма хриплым со сна голосом, причмокивает и широко зевает. Я заражаюсь и зеваю следом. Она смотрит на табло и стонет: – Как это – всего четыре утра? До вылета еще целая вечность!

– Ну не знаю, полтора часа – ерунда по сравнению с десятью. Или сколько мы уже тут торчим?

И эти десять часов – господи, как же они чувствуются! Все тело затекло, руки-ноги ноют, во рту мерзкий привкус – зубы не чистила со вчерашнего утра. Голова как в тумане – то ли я еще не протрезвела, то ли уже начинается похмелье.

Я бы сейчас душу продала за горячую ванну! А потом – упасть на большую мягкую кровать, завернувшись в махровый халат.

До свадьбы чуть больше шести часов.

Через шесть часов я буду знать, выбрал меня Маркус или нет.

А пойму ли я к тому времени, чего я, собственно, хочу? Хочу ли я, чтобы он меня выбрал?

Джемма кривится, проводя языком по зубам, разминает затекшую шею. Поднимает руку и без малейшего стеснения нюхает подмышку.

– Думаешь, тут есть где