Черное сердце - Сильвия Аваллоне

Марта схватила сумку и уже на пороге обернулась и серьезно посмотрела на Эмилию.

– Поешь. Все в холодильнике. Можешь включить компьютер. Поищи, что посмотреть в Милане. Сходи прогуляйся. Оставляю ключи и сто евро, хорошо? Купи себе что-нибудь.

Эмилия смущенно слушала, не выпуская из рук пылесос.

– Вернусь в семь. Если что-то нужно, звони. Ах да! – Марта было ушла, но вернулась, хитро улыбаясь. – Нужно будет решить, что нам делать с тунисцем…

Марта закрыла за собой дверь и исчезла, теперь по-настоящему. В огромном чужом городе. Эмилия осталась одна в пустой квартире с пылесосом в руках. Она все еще была в пижаме. Поставила пылесос, допила остывший кофе. Надела чистую, пахнущую свежестью куртку и вышла покурить на балкон.

Эмилия смотрела на Милан. Он не вызывал у нее никаких эмоций. Небоскребы, огромные рекламные баннеры над крышами. Одинокий тополь на лужайке посреди круговой развязки. Машины, машины, машины. «И что мне теперь делать?» – спрашивала она себя.

Она вдруг увидела перед собой строительные леса, Базилио повернулся влево и смотрит на дверь, проверяя, не пришла ли она наконец. Но она не пришла. Не смогла. Той жизни, тому смелому, безрассудному проекту пришел конец. А других у нее не было.

В эти выходные они с Мартой вышли только для того, чтобы купить поесть. Все остальное время сидели дома, как в старой доброй тюремной камере. Сидели на диване перед телевизором и ели вредную еду. Пили и болтали. Пили столько алкоголя, сколько тогда не могли. И рассказывали друг другу все, что можно было рассказать о том времени, когда они уже были не вместе, ведь поначалу им даже не разрешалось звонить друг другу, можно было только письма писать. Так в XX веке солдаты двух мировых войн писали письма из окопов.

– Но как же это было романтично!

– Ты так коряво писала, твой почерк было невозможно разобрать.

– Да, но мы рассказывали в письмах буквально обо всем!

– Ты их сохранила?

– Конечно, я храню даже записки Соседа из дома напротив!

Когда Эмилия оставалась в тюрьме для несовершеннолетних, а Марту уже перевели во взрослую, и потом, когда Эмилию перевели во взрослую, а Марта вышла на свободу, они писали друг другу по крайней мере раз в неделю, несколько страниц или две строчки, – главное было сохранить связь, почувствовать присутствие другого, пусть даже через корявые, написанные с ошибками слова.

Созванивались они уже потом, когда Эмилия жила в общине. Прерывистое дыхание, затянувшиеся паузы, голос одной, разрывающий сердце другой. У Марты уже был мобильник, хотя и на десятилетие позже, чем у нормальных людей. Эмилия звонила по карте из телефонной кабины. Восемь лет разлуки! Эти три дня они были неразделимы. В трениках и майке, как в старые добрые времена. Мир, вновь ставший возможным, их не интересовал.

Эмилия курила, поставив локти на перила балкона. Она невольно представляла, чем занят я: делаю уборку; иду по тропе в Альму; покупаю хлеб у синьоры Розы; гуляю с учениками на школьном дворе. Она отгоняла от себя эти образы, закрывала глаза, чтобы они исчезли.

В гостиной в очередной раз зазвонил телефон. Эмилия бросила окурок вниз, на дорогу, вернулась в комнату и решила ответить.

– Привет, па.

– Эмилия, я три дня не могу тебе дозвониться. Так нельзя. – Риккардо сердился.

– Я в Милане у Марты, не волнуйся.

– В Милане? – В голосе отца послышалась тревога.

– У нее вчера был день рождения, – соврала Эмилия.

– А как же работа?

– Мы почти закончили. Базилио дал мне неделю отпуска.

– А-а-а…

Кажется, она его не убедила.

– Как Марта?

– Отлично.

– А ты?

– Лучше всех.

– У тебя странный голос.

– Па, правда, у меня все отлично. В Милане классно.

– И когда ты вернешься?

Эмилия не смогла ответить.

– Эми, ты здесь? Я хотел тебе сказать, что Альдо нашел электрика. Он может установить антенну на следующей неделе, когда тебе удобно.

Эмилия уткнулась глазами в одну точку на небе. Серое, тяжелое, оно давило на крыши тучами, пропитанными смогом. То тут, то там торчали трубы, антенны, дымоходы. Горизонта не было.

Что значит умереть? – спросила она себя. Сердце останавливается. Нейроны больше не посылают сигналы, мозг отключается. Но что чувствуешь ты? Боль? О чем ты думаешь, когда умираешь? Что вспоминаешь, что видишь? Сожалеешь ли о чем-то? За что-то цепляешься? Ведь ты не можешь быть только телом.

– Мне не нужен телевизор.

– Ты шутишь?

– Нет, – сухо повторила Эмилия, – он мне больше не нужен.

24

С Джизеллой меня познакомил Себастьяно. Он не из Сассайи, а из такой же обезлюдевшей соседней деревушки. За своим домом, затерянным в лесу, этот тип разбил теплицу, где выращивал марихуану.

В глуши у тебя больше свободы преступить закон, заново родиться или окончательно потерять себя. Последнее было моей целью, когда я вернулся в Сассайю в 2004 году, сбежав среди ночи из Турина. Не уладив вопросы с арендой квартиры, не попрощавшись с соседями, не окончив аспирантуру и еще с кучей «не», я загрузил в багажник книги и кое-какую одежонку из моего студенческого гардероба. Как ненормальный, я гнал прочь от городских огней, прочь от будущего, в кромешную темноту, к своим черным горам, в Сассайю.

В доме все было покрыто толстым слоем пыли. Я отпер двери и долго смотрел на фотографию в прихожей: мать, отец, Валерия и я на горе Касто в воскресный день – мы все улыбаемся, на плечах рюкзаки, в руках палки; Валерия сжимает в зубах цветок. Куда бы я ни шел, куда бы ни уезжал, я должен был всегда сюда возвращаться!

Я отнес фотографию на чердак. Так и не заснув, я не мог дождаться восхода солнца. Утром я позвонил Себастьяно – единственному из старых друзей, у кого не было ни детей, ни жены, ни девушки. Единственному, кто не переехал в Турин или Милан, чтобы сделать карьеру или найти работу получше, чем выращивание травки, как он говорил, «био и мафия-фри». Вечером того же дня мы сидели у него дома, в убогой «отремонтированной» лачуге, и курили один косяк за другим. Я ничего не соображал – состояние, к которому я, скорее всего, стремился. Вышел из него, совершенно разбитый, через несколько часов, а может, и дней: я лежал на полу, собака лизала мне лицо. Я прекрасно помню, как сожалел о том, что остался жив.

Мне было двадцать пять, и я не знал, что с собой делать. Я не хотел никаких горизонтов, никаких планов, я хотел