Моя дорогая Ада - Кристиан Беркель

захотите, и когда они… Когда они приедут, в смысле кейтеринг, вы заберете, я попрошу упаковать… А потом просто проведете чудесный день в каноэ и… Что вы… – Она увидела его приподнятые брови. – В смысле что скажешь… Хотте?

Хотте глубоко затянулся кашмиром, который, как казалось, мог подбросить прямиком на восьмитысячную вершину.

– Неплохо…

– Да, правда?

Марейке и Таня скрылись в кустах и вернулись крайне взволнованные.

– Эй, вы должны посмотреть, вы никогда такого не видели – во всяком случае, на Ванзее.

– Что же?

– За склоном лодочный домик…

– А там внутри, – продолжила Таня, – штука, лодка, просто безумная.

Марейке ошалела от восторга. Хотте вопросительно посмотрел на Катю.

– Катюшка, милая? Что там за лодка? Ты хотела скрыть ее от друзей?

– Какая лодка, Хотте? – с наигранной невинностью спросила наша новая подруга.

– Ну, пойдем взглянем?

Я еще раз глубоко затянулась кашмиром и за руку с Оле последовала за остальными к склону. За кустами действительно находился лодочный домик. Совсем не маленький, подумала я, нет, даже довольно большой, а главное высокий. Настоящий дом, где можно жить. Мы проскользнули в приоткрытую дверь и остановились. Перед нами уютно покачивалась на воде накрытая бежевым брезентом лодка из ценного дерева. Миша осторожно поднял брезент и освободил ее из зимней спячки. Роскошная. Вертикальные борта с клинкерной обшивкой. На полу лежала бамбуковая мачта с парусом – достаточно вставить ее в предусмотренное отверстие, и лодка готова пуститься в плавание.

– Что это? – тихо пробормотала Андреа.

– Джонка, – объявил торжественно вошедший господин Нгуйен. – Вьетнамская парусная лодка.

– Вьетнам? – переспросил Хотте, глядя на мистера Нгуйена. – Из какой части этой чудесной страны вы родом, с севера или с юга?

Господин Нгуйен молчал.

– Господин Нгуйен из Северного Вьетнама, – сказала Катя Энгельманн.

– Черт, дорогая Катюшка, вот это прогрессивность! Вы укрываете борца с белым империализмом?

Катя взглянула на него слегка растерянно. И медленно покачала головой. Думаю, она правда больше не понимала, что происходит, и если бы Хотте предложил ей отправиться с нами на борту ее корабля навстречу мировой революции, она бы не колебалась ни секунды.

– Дорогой товарищ Нгуйен, знайте: мы все на вашей стороне. – Хотте поднял в воздух левый кулак. – Долой империалистических свиней. Долой Джонсона. Хо-Хо-Хо Ши Мин.

Господин Нгуйен уставился на него с изумлением. Наверное, он представлял освободителей иначе.

– Знаешь что, милая Катюшка? Мы сейчас спустим зверька на воду, и пока вы с господином Нгуйеном накрываете воскресный фуршет, мы устроим небольшое путешествие, а вечером вернем твою драгоценность в целости и сохранности, что скажешь?

Катя Энгельманн недоверчиво посмотрела на Хотте. Было сложно понять, что происходит у нее внутри. Андреа и Таня побежали вперед и широко распахнули двери лодочного сарая. Внутрь хлынуло солнце. Мы запрыгнули на корабль, а Хотте бережно оставил хозяйку дома на попечение господина Нгуйена. Потом он толкнул джонку и последним запрыгнул на борт.

Пройдя первые метры, Миша и Оле схватили мачту, водрузили в предусмотренное отверстие и подняли сияющие красные паруса. Катя и господин Нгуйен с ужасом смотрели нам вслед из сада. Парочка свежих косяков – и приключение стало идеальным. Едва мы успели отплыть, как с другой стороны к нам на огромной скорости приблизилась моторная лодка. Вздрогнув от бескультурного шума, Хотте вышел на нос. Абсолютно голый, он встал перед парусом в позу возмущенного владельца лодки, широко расставив ноги, и жестами призвал мчащихся невежд снизить скорость и шум. Но усилия оказались напрасны, лодка лишь набрала скорость. Мы разглядели двух мужчин, направивших на нас бинокли. У Хотте отвисла челюсть, и, прежде чем он успел ее поднять, мы тоже узнали в летящем судне полицейский катер. Косяки полетели за борт вместе с запасами – щедрого пайка спокойно хватило бы на два-три дня. Полицейские заглушили мотор и развернулись к нам.

– Водная полиция Берлина. Пришвартуетесь к нам или мы к вам?

Наша хозяйка оказалась не такой уж и безобидной. Очевидно, она натравила на нас дежурных. О влиятельности мужа Кати Энгельманн мы узнали несколько часов спустя, когда нанятый моими родителями адвокат объяснил, в сколь юридически шатком положении мы оказались. Происшествие было запротоколировано, адвокат отвез меня одну домой к родителям, и дело могло обернуться крупным скандалом, если бы госпожа профессор доктор Энгельманн не отказалась от заявления.

– Повезло, – сказала моя мать.

Это стало единственным словом, прозвучавшим в тот вечер у нас дома, после чего мы молча отправились спать.

Конец начала

Я проводила дни и ночи в комнате Оле под предлогом интенсивной работы над учебным материалом с сокурсниками. Мы посвящали себя другому предмету, жили сегодняшним днем, курили травку, и наши души покидали тело, паря в иных сферах. Университет и задуманное родителями буржуазное будущее остались в прошлом, впереди ждала жизнь, выбранная лично мной: бесконечная вечеринка, полная интересных друзей и новых встреч. Домой я приходила, только когда заканчивались деньги или чтобы постирать белье. Хотте, наша движущая сила, давал нам духовную пищу – книги, которые мы перелистывали в поисках разнообразия, утомившись от плотских утех.

После второго беззаботного лета незаметно проскользнула осень. Посреди зимы, когда детская радость растаяла с первым снегом, мы сидели напротив друг друга – я с томом Вильгельма Райха об оргазмотерапии, в реальной эффективности которой у меня начали закрадываться первые, еще робкие сомнения, а Оле между Микки, Маусом и книгой Карла Маркса, название которой я забыла. Другими словами, мы торчали в четырех стенах и порой начинали изрядно действовать себе на нервы. Меня терзало непонимание, куда движется моя жизнь или я сама. В иные дни я задавалась вопросом, чем мы отличаемся от тошнотворно нормальной маленькой семьи, помимо того, что большую часть времени ходим полуголыми, значительно повышая расходы на отопление.

Оле стоял с голым торсом, склонившись над тисками. Он засунул между железными блоками коричневый комок толщиной с книгу, туго натянул рычаг, со всей силы наклонился вперед, еще несколько раз дернул железный прут, сильным ударом его ослабил и с гордостью представил результат работы.

– Что это?

– Гашиш, разбавленный и спрессованный.

– Разбавленный?

– Немного хны, немного резины, хороший материал можно удвоить.

– Зачем?

– Ради выгоды.

– Ты же не собираешься его продавать?

– Не-а, хочу сам покурить разбавленной дряни. Ада, на грошах от твоих родителей далеко не уедешь, нужно же как-то финансировать нашу сладкую жизнь, верно?

– А если тебя поймают?

– Я продаю только знакомым или по рекомендации. Гастроном Оле, понимаешь?

Я посмотрела на него со скепсисом, но нашла в этом нечто привлекательное.

– И сколько можно заработать?

Он поднял большой кусок.

– Двести