Комната одиночества - Александр Павлович Волков

одной причине – нет людей. Я шел по совершенно пустынной улице Руставели, потом свернул на Бараташвили, и все никого не встречал, красота! Вот бы жить без людей. Сейчас я не помню, но тогда я позавидовал Робинзону. И, тем не менее, к Кешику домой я добрался, позвонил, как положено, хотя из-под дверей пробивался свет. Открыла опять дочь. Я еще подумал, что раз такая малявка второй раз в такую рань попадается мне на глаза, то что-то не так в семье Кешика. Хотя слухи давно ходили по бригаде. Я даже однажды обратился к Кешику с нравоучительной беседой, мол, нехорошо, чтоб семья распалась. На что Кешик в своем стиле мне ответил, что еще не известно, кому повезет, если семья распадется. Туча, а не человек, ничего про него не ясно, хотя вроде все на виду. Так вот, вошел я в квартиру и вижу – Кешик стоит на кухне и держит у лица полотенце. Я заглянул в комнату, там жена командира что-то гладила, а когда обратила на меня внимание, то улыбнулась.

Я вернулся на кухню и попросил Кешика рассказать, что же случилось. Почему он вызвал меня в такую рань? Кешик вместо ответа убрал от лица полотенце. Мне даже стало не по себе, ведь у Кешика через все лицо от корней волос у левого виска через лоб и заканчивающееся у переносицы тянулось глубокое рассечение.

– Понимаешь, завинчивал лампочку и ударился об угол стола, – пояснил Кешик. – Запиши в мою медкнижку, что я болен, не могу с такой рожей на службу показаться.

Кешик подсунул чистую медкнижку, и я записал все, что нужно в таких случаях. Не повезло командиру, сначала получил от командования, а теперь вот еще и от своей неповоротливости.

Ну, куда идти? Кешик, впрочем, ему было не до этого, даже стаканчик чая не предложил. В общем, выперся я на центральную площадь, прошелся по парку. Мимо протрусил джоггер. Я хоть развеселился, здесь можно увидеть все, что угодно, только не спортсмена в почтенном возрасте. Этот обрюзгший тип протащился мимо меня, я вдохнул и чуть не закашлялся, такой за бегуном тянулся перегарный шлейф. Видимо, начитался мужик классиков, бегом хмель выгоняет. В общем, кофе утром здесь не подают, а вот вина или водки запросто. Духан, что возле базара, уже работал, или еще работал, не знаю. Я зашел в это ветхое помещение, еще, помнится, подумал, что при землетрясении эта халабуда завалится первой. Подошел к стойке и думаю, что заказать, грамм пятьдесят водки или стакан вина? А потом решил, раз меня командир, пусть и бывший, уже видел, значит, на службе могу не появляться. А раз так, то я решил поехать в госпиталь. Заказал кружку пива. Боже, какое дрянное пиво в Поти! Особенно с утра. Хлебнул этого зелья и поставил кружку на стойку. Еще подумал, не предложить ли в госпитале местное пиво больным с запорами, опорожнение будет быстрым и полным, лучше любого солевого слабительного. В общем, поехал я в госпиталь. Не успел переодеться на отделении, как вламывается в ординаторскую главврач, тот самый суицидник, и начинает допрос.

– Что случилось с вашим командиром?

Я понял, что имеет в виду Кешика. Поэтому рассказал, как Бондаренко при исполнении семейных обязанностей по ремонту упал и ударился лицом о край стола. Смотрю, лицо этого мерина вытягивается, а рот округляется, ясно, возразить что-то хочет. Я тактично умолкаю. Тут же полились трели:

– Это обычная ложь всех пьяниц! Как можно удариться лбом о край стола? Рефлекс всегда срабатывает! Это жена его чем-то тяжелым звезданула, чтоб не пил. Ведь вашего Бондаренко выгнали из партии и поперли с должности! Вот его за примерное поведение жинка и отблагодарила. Эх, ты, доктор! – и ушел.

Тоже мне, нашелся психолог, Шарко из Сальпетриера, за собой бы лучше следил, а то по недосмотру в петлю вскочит, раз попробовал, все можно теперь ожидать. Нашел, чем меня корить, кому-кому, но только не его лошадиной морде решать, врач я или нет. В общем, пошептал я угрозы, чтоб никто не слышал, да и пошел осматривать больных. А к обеду выяснилось, что действительно Кешику промеж глаз жена звезданула. Черт его разберет, кто прав, кто не прав. В общем, все плохо. Но если мне плохо, так сказать, в моральном смысле, я бы хотел, чтоб командиром оставался Кешик, я привык к нему, как-то ладил, а к новому теперь привыкай. То Кешику было грустно в плане физическом, после удара от любимой супруги, через некоторое время оказалось, что повреждена одна из глазных мышц, и Кешик стал косить на левый глаз. Пришлось оформлять Кешика на операцию. Вернулся Кешик из Севастополя через три месяца с нормально поставленными зрачками и в очках. Лицо его стало походить на морду черепахи Тортиллы из сказки Толстого. Так казалось не только мне, и за глаза Кешика стали дразнить Кешик Тортиллины очки.

После возвращения из госпиталя Кешик по старой памяти по-прежнему шлялся по пирсу и демонстрировал степень опьянения посредством раздвижки ног, наподобие циркуля. А один раз, когда Кешик был в тоскливо-трезво-злобном настроении, я попался ему на глаза, и бывший командир повел меня по своим «точкам», в которых продавали чачу. Такса стабильная – рубль стакан. После четвертого стакана Кешик осовел и стал на мне виснуть. Я и повел его домой. В квартире помог раздеться и уложил в кровать. Тут заглянула жена и бросила:

– Что, квартиранта привел? – и ушла, хлопнув дверью.

Наутро Кешик пришел в амбулаторию и молча сел на кушетку. И стал, как будто ни к кому конкретно не обращаясь, плакаться на свою жизнь, можно подумать, у кого-то она радостная. Мне было неловко слушать своего бывшего командира. Но Кешик, казалось, никого не замечал, продолжал канючить своим осевшим от хронического дубления «шилом» голосом.

– Она меня спать с собой не пускает… Говорит, мол, иди отсюда, пьяница. Только никому, слышь, никому!

Это Кешик рассказывал тогда, перед, так сказать, концом карьеры. А по первому году я слышал и не такое, я слышал, как, хихикая, Кешик вещал, что застал у себя дома субъекта, как я понял, занимающегося обязанностями Кешика, а жена, по словам Кешика, подскочила к мужу и стала кричать:

– Ну что, ударить меня хочешь? Ну, ударь, ударь!

И Кешик прибавлял, «вот, дура!» А под занавес что-то в нем проснулось, непонятно, что. Стал Кешик переживать не в меру. Ну, прямо как пацан распереживался. Не к добру все это, подумал я тогда. И точно, вечером стало