Граница - Виталий Леонидович Волков

дни, объяснять, чем вызвано изменение обычного графика (разобравшись, в чем дело, пациенты и пациентки чаще всего проявляли понимание и сочувствие, и охотно шли навстречу). А потом фрау Шпеер вела переговоры с самими беженцами – ей предстояло из них выстроить очередь и объяснить этим людям, кто за кем. Труднее всего было добиться того, чтобы в кабинет к Оливеру не заходили впятером – пусть двое, ну от силы трое. Светлое моложавое лицо помощницы к середине дня раскраснелось, словно она преодолела стометровку за восемь секунд. Но она ничуть не утратила оптимизма.

Конечно, Оливеру хотелось бы о многом расспросить женщин в черных одеяниях. От кого они все-таки бегут? От диктаторов? От Каддафи, Хусейнов и Асадов? Или от тех, кто их сверг и свергает? Или от тех и других? И кто, по их мнению, виноват в их беде? Исламисты? Русские? Или все-таки, Запад, на что намекал Виктор? Он-то сам, Оливер Дитрих, следит за политикой, он знает, кто виноват. Но как это видится им? Хорошо было бы спросить и про другое. Почему их путь, дальний путь, привел в Германию? Мечтали ли они обрести тут рай на земле и манну небесную? Или они готовы были обойти пол мира ради того, чтобы оказаться там, где ценится право слабого, где есть толерантность, есть демократия? Там, где они или их дочери смогут или уже смогли освободить лица от паранджи? Но задавать вопросы – не его дело.

Отвлеченные мысли не мешали Оливеру оперировать в чужих ртах зеркальцем на тонкой длиной ножке и таким же длинным серебристым крючком. Больше того, он осознавал себя счастливым человеком, человеком на своем месте. Имелось только одно обстоятельство, которое червоточиной уже с неделю обосновалось в желудке и не позволяло полностью погрузиться в заботу о зубах. Дело в том, что Петра впала в депрессию, и Оливер считал, что у него есть причина укорять за это себя. И вот почему. Дитрихи без Виктора, по-семейному, сами отправились в Бад Ар. Это случилось около двух недель назад, в четный выходной день. Та суббота не задалась. Первая стычка произошла между супругами как раз по поводу Виктора. Петра вдруг упрекнула Оливера в отступлении от своих позиций и даже в дискриминации. Побледнев, она сказала так: «Почему мы готовы идти на расходы и тратить силы, чтобы интегрировать беженцев из Африки, но сразу спасовали, как только предстоит интегрировать…», – тут женщина запнулась в подборе эпитета, качества, но, не найдя, пошла по прямой линии, просто назвала русского по имени.

Оливера такая претензия расстроила. Ведь они обсудили это и, казалось, пришли к взаимному пониманию. Он уже привел ей убедительный аргумент, почему «русского пациента» больше не стоит брать с собой, он старательно разъяснил разницу между помощью настоящим беженцам, и общением с человеком, которому не от кого бежать, кроме как от самого себя! Да, он, Оливер, не ставил цели куда-то интегрировать взрослого мужчину, который и без него вполне обжился в немецком доме. Он надеялся получше понять «русского пациента» и обогатиться от взаимодействия двух культур. Может быть, с его помощью поточнее оценить, так ли опасна для них нынешняя Россия… Однако, увы, их химия не вполне совпала. Поэтому дальше приглашать его на семейные мероприятия не обязательно. И Петра, вроде бы, во всем с ним согласилась в конце концов!

Но в субботу, перед выездом, жене словно вожжа под хвост попала. Она заявила, что надо было бы снова предложить компанию Виктору – словно не было между ней и мужем долгого и разумного обмена мнениями, словно не было консенсуса, в конце концов. Оливера это лишило душевного равновесия, и он уличил Петру в забывчивости. Разговор пошел в резких тонах. Она в ответ укорила его во лжи самому себе. Он этого вообще не понял. Где последовательность? В чем он солгал? Где логика? Не ранний ли климакс, даже обеспокоился он. Тем не менее, он твердо защитил свою позицию. Да, он все про Виктора и химию понял, он ничего против него не имеет, но дальше незачем продолжать семейный эксперимент. Он произнес это, и посмотрел так, как редко смотрел на жену – без вызова, но окончательно, бесповоротно. (Наблюдательный Марк недавно подсмотрел этот вид взгляда и старался освоить его технологически применительно к матери, но результат это почему-то приносило всегда обратный, чем у отца). Петра, встретившись со сталью, отступила, русскому так и не сообщили. Но Оливера такое начало насторожило. Немецкие мужчины остаются бдительны в том числе потому, что немецкие женщины, отступив, всегда помнят о реванше.

Затем обоих родителей огорчил Марк. Он ни с того, ни с сего объявил, что не поедет в бассейн ни за какие коврижки. Предположение Петры, что он вспомнил страх прошлого раза, сам мальчик гневно отверг, заявив, что теперь он не боится никаких беженцев, но стал божиться, что у него вдруг разболелось горло. В качестве подтверждения он принялся покашливать и похрипывать. Петра не вполне поверила ни первому, ни второму утверждению, а тут Оливер вспомнил, что вечером на поле брани встречаются «Бавария» с «Кельном». Вот в чем дело! Но устыдить сына не удалось, тот только громче зашелся в кашле, а глаза налились слезами. Родители уступили и оставили его дома. В итоге Оливер отвез жену с младшим сыном в Бад Ар, проводил их до самого бассейна, но сам даже внутрь не вошел, а вернулся в Кельн, домой, чтобы со старшим посмотреть футбол – на сердце стало не спокойно, что Марк один. Сын, похоже, входит в новую стадию взросления, и старт этой стадии его проекта насторожил внимательного отца. Он считал, что обладает более чутким ухом к тому, что происходит с мальчиками, нежели жена. Что вполне естественно, ведь он тоже был мальчиком. То, что Марк взбунтовался не из-за футбола, ему в голову не пришло.

После футбола, где «Кельн» еще и продул, Оливер поднялся и поехал за половиной семьи. Он бы не опоздал к условленному сроку, но на выезде из города попал в пробку. Как он мог забыть, что в дни игр бундеслиги, где одновременно проклинаемый и любимый жителями «Кельн» принимает гостей на своем поле, движение транспорта происходит по особым законам. И доктору Дитриху пришлось пробираться сквозь стадо гудящих недовольных баранов, обвешенных красно-белыми флажками. В этом было мало приятного. А дальше – хуже. Стоило выбраться на автобан, как слух огорчил предательский перестук, доносящийся из мотора. Можно было себя утешить, что амортизаторы зачахли или глушитель провис, но