Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

будьте готовы отдать эту сумму Тозеру, когда он к вам обратится. Это адски дешево за такого красавца, вы не прогадаете.

Марк сперва ответил, тихо и решительно, что лошадь ему не нужна, потом подумал, что, раз уж все равно придется платить по долгам Соуэрби, неплохо хоть что-нибудь получить взамен, а если взять лошадь, ее можно будет продать. Ему и в голову не пришло, что он дает Соуэрби повод сказать, будто в связи с векселем было получено нечто ценное, и помогает тому окончательно запутать их денежные отношения. Мистер Соуэрби прекрасно понимал, что сможет выстроить на этом правдоподобную историю, как прежде с лордом Лофтоном.

– Так что, берете Денди? – вновь спросил Соуэрби.

– Да, право, не знаю, зачем он мне сейчас, когда сезон уже почти закончился?

– Вот именно, мой дорогой, а зачем он мне, когда сезон уже почти закончился? Будь сейчас октябрь, а не конец марта, Денди стоил бы двести тридцать фунтов. Через полгода он будет стоить столько, сколько вы за него запросите. Только гляньте, какие стати.

Викарий и впрямь осмотрел лошадь с дотошностью, не совсем приличествующей его сану: проверил по очереди все четыре копыта, провел ладонью по ногам, ощупал нижние суставы, заглянул в глаза, оценил ширину груди, прогиб спины, форму ребер и крупа, глубину дыхания. Затем немного отошел, чтобы составить общее впечатление о пропорциях.

– Мне кажется, у него передние ноги чуть вразмет, – заметил наконец пастор.

– Да нет, тут просто земля неровная. Боб, отведи его чуть дальше. Все, достаточно.

– Он не идеален, – продолжал Марк. – Мне не совсем нравится пяточная часть копыт. Хотя, без сомнения, он очень хорош.

– Вот и я так думаю. А будь он, как вы говорите, идеален, он бы не достался вам за сто тридцать фунтов. Да и где вы видели идеальную лошадь?

– Ваша кобыла, Миссис Гэмп, была близка к идеалу, насколько это возможно.

– Даже у Миссис Гэмп были свои недостатки. Во-первых, она плохо ела. Хотя, безусловно, таких, как она, поискать.

Так они говорили о лошадях, и мистер Соуэрби как будто все больше и больше забывал о священном сане друга, и казалось, сам викарий частенько о нем забывает. Но нет; Марк помнил о своем сане постоянно, однако мысли эти последнее время стали для него мучительны.

* * *

В самой северной части Восточного Барсетшира, на границе с Западным, есть приход под названием Хогглсток. Боюсь, как бы для должного разъяснения географии мне не пришлось снабдить повествование картой графства. Фрамли тоже находится на севере, но южнее железнодорожной линии, от которой милях в тридцати ближе к Лондону отходит барчестерская ветка. Ближайшая к Фрамли станция – Сильвербридж, расположенный, впрочем, уже в западной части графства. Хогглсток лежит к северу от железной дороги (хотя одна из веток и пересекает его) и граничит с Фрамли, так что церкви отстоят одна от другой всего на семь миль. Барсетшир в целом – зеленый лесистый край с высокими живыми изгородями, тенистыми аллеями и широкими полосами сочной травы по обочинам дорог. Таково графство на большем своем протяжении, однако на севере природа его резко меняется. Леса здесь нет, изгороди низкие и сложены из камня, земля уныла и неприглядна; она не лежит в запустении, а разделена, по виду совсем недавно, на большие поля, где выращивают поочередно репу, пшеницу и кормовую свеклу, но в ней нет красоты, отличающей английские сельские угодья. Единственный джентльменский дом в приходе – жилище самого священника, и нельзя сказать, чтобы оно соответствовало своему званию. Дом этот мал и неказист, а прилегающий к нему сад, как и вся здешняя местность, служит не красоте, а пользе. Здесь растет капуста, но нет деревьев; картошка, я слышал, превосходна, чего не скажешь о цветах или кустах. Всему Хогглстокскому приходу надлежало бы находиться в соседнем графстве, куда менее приятном для глаз, чем Барсетшир, – факт, отлично известный тем моим читателям, кто хорошо знает собственное графство.

Мистер Кроули, чье имя уже упоминалось на этих страницах, был хогглстокским священником. По какому принципу устанавливались категории нашего приходского духовенства, не скажут, думаю, даже самые дотошные знатоки средневековых церковных документов. Все мы примерно знаем, что священники получают даваемые их приходом десятины, из которых оплачиваются и некоторые богоугодные дела, такие как школы и поддержание в порядке церковных зданий. Ректор, большое духовное лицо, владеет всеми десятинами своего прихода, по крайней мере той их долей, что причитается священству, а викарий, как чей-то наместник и, значит, духовное лицо поменьше, заслуживает лишь малых десятин – это нам, профанам, тоже известно. Но нам не понять, как этот порядок, даже и в Средние века, устанавливал хоть примерное соответствие труда и вознаграждения. Во всяком случае, сегодня между ними никакого соответствия нет.

И что за крик поднялся бы среди наших церковнослужителей, даже в нынешние дни реформ, предложи какой-нибудь ярый прогрессист ввести такое соответствие! Пусть те, кто знает наших священников, любит их и жил с ними рядом, попробуют такое вообразить! Слыхано ли, чтобы вознаграждение священника определяли не земли прихода, доставшегося ему по заслугам или через покровителя, а требуемые от него труды? О Доддингтон! О Стэнхоуп! Помыслите такое, если способны допустить столь кощунственную мысль! Покупать и продавать церковные труды по их количеству и качеству!

И тем не менее можно предречь, что мы, англичане, рано или поздно к этому придем, как ни огорчает нас подобная мысль. Полагаю, бо́льшая часть трезвомыслящего духовенства со мной согласна. Нынешний обычай освящен временем и дорог нам своей английской колоритностью. Мы хотели бы сохранять его как можно дольше, но понимаем, что руководствуемся предрассуждением, а не здравым смыслом. Да, освященный временем колоритный английский обычай нам всем нравится. Однако мы не думаем о желательности – и даже прямой необходимости! – многого другого, чего ему недостает!

Как было замечательно, когда один епископ получал четырнадцать тысяч в год, а другой, поставленный над тем же числом священников, – лишь четыре! Когда некий прелат получал в один год двадцать тысяч, а его преемник год спустя – лишь пять! Это тоже было и приятно, и колоритно, и не лишено феодального обаяния, и многие из нас досадовали на реформу. Епископ на постоянном жалованье, без традиционных атрибутов земли и бейлифов, теряет половину своего величия. Сколько бы ни убеждали меня в обратном, сколько бы я сам себя ни убеждал, чувства мои нисколько не изменились. Приятно было знать, что один или два настоятеля получают по три тысячи в год и что старый доктор Пурпур имел четыре седалища – одно золотое и три из позолоченного