Байки книготорговца - Елена Нещерет

Там были ужаснейшие топы продаж в популярной психологии и презреннейшие топы литературы развлекательной. Там была детская школьная программа и несчастный заезженный суперхит сувенирных лавок – «Маленький принц». Сейчас смешно об этом вспоминать, и даже как-то самой не вполне верится, что было, но остались свидетельства в переписке: я своим дурным вкусом довела коллегу, интеллектуала и трэвел-блогера, натурально до нервного срыва. Дело было так.

В конце февраля, аккурат к мужикову дню, в магазин пришли тетя с девочкой, чтобы выбрать подарок отцу и супругу. Попросили чего-нибудь легкого, развлекательного. Коллега протянул им Зощенко. Почему-то оказалось, что коренной петербуржец за пятьдесят Зощенко читал и имеет в домашней библиотеке. Я протянула «Шантарам», немного конфузясь, что ничего поновее не нашлось, но они неожиданно оживились и сказали, что именно каких-нибудь быстрых авантюр с мордобоем и искали. Взяли еще чего-то себе любимым и довольные ушли, а вот коллега-интеллектуал принялся на меня некуртуазно орать – мол, я позорю репутацию магазина, когда предлагаю людям эту недостойную слизь. На что я, нагло пользуясь неощутимой и необязательной разницей в наших полномочиях, предложила ему написать объяснительную на имя генерального директора – за оскорбление старшего по должности в рабочее время. За что тут же испытала жесточайшие угрызения совести, потому что с мальчиком на месте приключилась паническая атака. Он попал в ад злой бюрократии, в кафкианскую бездну.

До публикации зина «Выходные данные», в котором коллеги собрали все горе и унижения рядовых работниц книжной индустрии, оставалось два года, так что я успела забыть, что у меня в запасе есть зеркальная история – о том, как злая краснолицая баба с опытом общепита и жесткого соблюдения бездушных корпоративных стандартов ломает восторженного эльфа книжной культуры об колено абсолютно пришибеевскими методами. Теперь мне грустно и стыдно это писать, потому что не хочется, во-первых, выносить сор из избы и признавать на весь мир, что мы действительно по ту сторону прилавка бываем такими склочными и, что самое позорное, абсолютно разобщенными. А во-вторых, о самой себе хочется говорить только хорошее. Например, что я долго и терпеливо доказывала право плохих текстов на существование и в принципе относительность понятия «плохой текст». Еще хочется соврать, что годы осмысленной работы в несетевом книжном сделали меня мягче и терпимее, но тоже нет. Уже когда этот текст был открыт на рабочем компе, я рявкнула на драгоценную коллегу Наденьку, которая не хотела показывать любителям Миядзаки старый комикс по «Рони, дочери разбойника», потому что он ее саму (да и меня тоже) совсем не восхищал качеством печати. Но люди спросили Миядзаки и студию «Гибли», так что, когда она сказала, что не хотела бы это показывать приличной публике, я моментально вызверилась: «Здесь ты не имеешь права на личные пристрастия».

И я действительно считаю, что да, мы не имеем права. Deus conservat omnia, и мы это omnia, раз оно по воле Божией на этом свете существует, должны показывать. Без этого постоянного умственного упражнения мы закоснеем и превратимся во что-то ужасное, вот правда. В академиков-охранителей, в моральных пенсионеров, в фанатичных маменькиных прескриптивистов, у которых мозг работает по шаблону.

Но как же экспертный выбор, как же тщательная подборка? О, тут интересно.

Есть просто скучная отвратительная дичь и есть популярная отвратительная дичь. И вот вторая имеет право на то, чтобы жить и распространяться, потому что публика, конечно, дура, но без публики-дуры нет ни рынка, ни фольклора, ни смысла. Раз публика начала что-то любить, надо за ней идти. Не только потому, что популярные томики в ярких обложках принесут минимум на аренду и еду, но и потому, что за любой популярностью стоит какая-то общая мысль, живой массовый отклик на какую-то болезненную тему, не всегда очевидная, но мощная потребность общества в чем-то.

Например, в серьезном разговоре с детьми, как было с «Гарри Поттером». В общем, чтобы не пересказывать здесь долго и нудно труды Умберто Эко и Галины Юзефович, просто скажу, какую фразу я распечатаю в самом начале трудового договора, если вдруг когда-нибудь обзаведусь собственным книжным:

Обязуюсь помнить: все популярные вещи заслуживают пристального внимания и несут ценность и смысл, даже если лично я эти ценность и смысл сейчас не вижу.

И еще одна очень тяжелая и неприятная мысль: в отличие от государства и даже от издательств, книготорговец не может позволить себе цензуру. Не потому, что она сокращает ассортимент, а потому, что с ней теряется смысл профессии – отвечать на потребности. В общем-то, сам пафос независимого книгоиздания и особенно книгораспространения в том, чтобы не служить никакому господину, кроме, собственно, популяризации чтения как процесса. На этом месте можно подумать только о запрещенных или, наоборот, очень поддерживаемых государством авторах, но есть ведь еще, к примеру, антикапиталистические книжки, которые, если вдуматься, невероятно смешно иногда становятся бестселлерами и тем кормят и поддерживают своего заклятого врага: капиталистические бизнес-модели.

И отдельный вопрос: стоит ли прятать от людей плохо изданную научную литературу – с перегибами, кривой оптикой, никудышными источниками, недостойными доверия, с сомнительной методологией, просто устаревшие? Когда вышла «Первая научная история войны 1812 года» Понасенкова[3], ее замечательно активно спрашивали, и далеко не все хотели ознакомиться, что же нового учудил этот мемный персонаж. Многие вполне серьезно шли за новым ученым трудом, и не наше дело было их останавливать и зачитывать академическую полемику вокруг этой книги. Я это дело особо не рефлексировала до тех пор, пока к нам в магазин не зашел мой давний приятель, когнитивист по образованию. Ему тут же сплохело от соседства Канемана и Курпатова на входной выкладке: «Что, если люди случайно из-за такой раскладки подумают, что эти книги похожи?! Я понимаю, нужны знания разного уровня, и на здоровье, но зачем такое соседство?» Тогда-то мне впервые в жизни и пришлось задуматься, что значит быть последовательным противником цензуры. Большую часть времени ты не бьешься с неким драконом за драгоценности цивилизации, а отстаиваешь перед хорошими людьми то, что им резко неприятно и кажется вредным, потому что важен сам принцип всеобщей свободы. Или еще лучше – я, как христианка, некоторое время задавалась вопросом, не грех ли мне продавать даже не Коран, а, к примеру, сатаниста Кроули и шамана Кастанеду, которые, с точки зрения христианства, суть служители дьявола. И пришла к выводу, что да, все нормально, потому что еще Иоанн Златоуст отмечал, что сознательный выбор истины гораздо ценнее стерильной безгрешности по неведению, и только наличие выбора делает волю действительно