Дальний Лог. Уральские рассказы - Наталья Викторовна Бакирова

На крыльце общаги стоит вчерашний Толик.

При свете дня он меньше похож на девушку. Глаза голубые? – ну и что, подумаешь. Ростом с меня. Волосы до плеч… мало ли у кого до плеч. А сами-то плечи? А подбородок? – скульптурный, другого слова не подберешь. На клетчатой рубахе, возле ворота, сидит бабочка. Ее крылья еле заметно вздрагивают.

– Крапивница, – определяю, подойдя.

Толик улыбается. И говорит:

– Пошли? В столовую?

В столовой столы стоят рядами – пять рядов, по числу бригад.

– Ты что, Толян? Не мог другую девушку найти? – спрашивает при виде нас уже известный мне Саня.

Я спотыкаюсь о собственную ногу и падаю на пол. Саня подает мне руку, помогает подняться, но глядит при этом на Толика.

– Она же в бригаде у Пашки! – говорит с таким видом, как будто это все объясняет, включая мой обычай падать на ровном месте.

– Так это же очень романтично! – Толик встает в позу, простирает руку и начинает с подвыванием декламировать: – В колхозе, где встречают нас событья, имелось две враждующих бригады… Э-э… Как там дальше, помнит кто-нибудь?

«Так, значит, мы Ромео и Джульетта!

Нам, значит, не вернуться из колхоза —

в одной могиле будем мы лежать,

засыпанной неубранной картошкой…» —

тут же складывается в моей голове, но вслух я ничего не произношу, не решаюсь, и тихо отхожу к окошку раздачи.

⁂

С работы мы возвращаемся вместе. Через деревню. Идем, качаем пустыми ведрами. Ведра звенят, стукаясь одно о другое.

Деревенские собаки поворачивают головы нам вслед, но молчат, не лают. Бабки смотрят:

– Ай, девчонки, как запылились-то в борозде!

– Какие девчонки, дура! Это парень с девушкой.

– Па-арень? – Толстая седая старуха удивляется очень громко и, я чувствую, вот-вот спросит, которая из нас парень.

– Тощие-то какие! – говорит другая, высокая, в блеклом застиранном фартуке. – Не кормят вас, что ли? Айда ко мне! Чайком хоть угощу. Крепкий чаек-то, – подмигивает она.

Мы прикидываем: ужин часа через полтора.

– Спасибо, бабушка! – говорит вежливый Толик, и мы входим вслед за бабкой в ее калитку.

Перед нами по тарелке борща, хлеб, сало, чеснок – приходится употребить всю свою волю, чтобы есть не торопясь и культурно. От «чайка» мы отказываемся.

– Ну и ладно… – вздыхает бабка. – А я вот выпью слегка…

– Вы здесь давно живете? – Толик натирает зубчиком чеснока хлебную корку.

– Дак я и родилась в этой самой деревне. В этом самом колхозе с двенадцати лет робила – на сорок человек варила еду. Ну конечно, варить-то че тогда было? Суп какой-нибудь: то горошница, то шти… Ты, девка, что так плохо ешь?

– Я не плохо… Спасибо, борщ очень вкусный…

– Ну и на здоровье… Тут ведь раньше не как сейчас – весело было. Да молодым-то все весело… Вечерами собирались, наши парни с гармошками: и песни, и пляски – все было.

– Расскажите, – просит Толик.

– Вы ешьте, ешьте… Сейчас чай будем пить – с ватрушками. Если уж не хотите ничего другого-то… – Бабка смотрит непонятно: не то виновато, не то, наоборот, с укором. Выпивает.

– Дак че, – говорит, – рассказывать? Был у меня тоже парень. Такой парень… Видный был парень… И вот такой внимательный был, очень внимательный… За вечер если сто раз меня не поцелует – ни за что не уйдет! Петром звали.

Она ставит на стол две большие чашки.

– Два года мы дружили с ним. Он все говорил: «Вот только отцу станет полегче – у него отец болел сильно, – и мы поженимся с тобой».

Такое начало мне не нравится. По закону развития сюжета ничего хорошего не предвещает такое начало. Я начинаю ждать от этого внимательного Петра какого-то подвоха. И точно.

– А потом я зимой на лесозаготовки уехала… – Бабка вздыхает. – Сахар в чай кладите вот… И он к другой девчонке ходить стал. Ну как девчонке – женщине… Ему че было – двадцать лет, а мне семнадцать. Двадцать лет было ему, и женщины его интересовали как мужчину уже. И вот мы поссорились. Поссорились, а тут как раз Василь Егорыч в наш колхоз переехал. Понравилась я ему тоже, я ведь бойкенькая такая была, веселая… Как говорят: «Красавицей я не была, да ведь молодой-то я была!» Вот, это про меня. Девчонки наши прибегают и говорят: «Ирка, Петко с Василь Егорычем спорят в клубе на сцене!» Петко говорит: «Ты сватать, говорят, Ирку хочешь?» – «Да, хочу». Быстрый какой! – и не ходили мы с ним ничего, а тоже – сватать… «Да, хочу». – «Не пойдет она за тебя». – «Как не пойдет?» – «А вот так, не пойдет – и все!» – «Пойдет!» – «Не пойдет!» Петко возьми и высуни язык: «Пол-литру ставлю, что не пойдет!» Я говорю: «Как, так и сказал?» – «Так и сказал». Я говорю: «Ну с ума сойти! Два года продружить и свою девчонку продать за бутылку! Это вообще, – говорю, – где это он взял?» Заходим в клуб – они, точно, на сцене. Ну, меня пошел провожать Василь. И на другой же вечер приехали, просватали меня. Ты – как звать-то? Толя? Бери, Толюшка, еще ватрушку-то.

– Как, – не поверил Толик, – вы замуж вышли за Василия? А Петр, он что, так и отступился?

– Как отступиться… Два года все-таки. На следующий день приезжали они с братом уговаривать. Оба зашли… вот тожно мне его жалко стало, Петра… Все-таки: два года! Но я говорю: «Нет. Счастье мое иль несчастье мое… Если, – говорю, – я за тебя пойду, все скажут: ой, она с ним спала!» А тогда с этим ух как строго было у нас в деревне! «Ой, – скажут, – она с ним спала: что за бутылку продавал, а она вернулась обратно!» Он аж плакал сидел. Ой, как он плакал сидел за свой язычок! А я говорю: «Нет и нет!» Не хотела опозорить сама себя… Вот так, ребятушки, наша жись… А ведь грех сказать: идет он с утра, Василь, на работу-то, так думаешь: сосной бы тебя, что ли, придавило…

Толик закашлялся.

– Пора нам, – говорит.

– Ах, да что ж ты будешь делать! – Бабка зашарила по карманам. – Конверт ведь опять забыла купить – дай, думаю, попрошу вас письмишко в ящик бросить, письмо я вот написала, сыну, да конверт не могу купить никак. Как приду в магазин – забываю… Ну давайте, идите, а я вот вам, – мы выходим во двор, – цветочек подарю на дорожку.

На клумбе у нее одиноко торчит лиловый гладиолус, словно обвисший без ветра лиловый флаг.

⁂