Волк. Ложное воспоминание - Джим Гаррисон

и ссоры, я схватил его за горло и не отпускал. Испугался, когда цвет лица изменился, и злоба мгновенно пропала. Мы поднялись, он как-то странно на меня взглянул, и мы больше никогда практически не разговаривали. Что-то шевельнулось в кустах и деревьях у ручья, надо было захватить с собой манок для хищников – маленький деревянный свисток, который, когда в него правильно дунешь, пищит, как умирающий кролик. Ужасный придушенный звук вроде высокого резкого плача младенца. Смертельно раненный дикобраз издает похожий звук, падая с дерева. Их слишком много расплодилось кругом, потому что охотившийся на них хищник, куница, отловлен до исчезновения из-за красивого меха. К дикобразу трудно близко подобраться; сколько раз я вытаскивал иглы у собак из пасти. Отрываешь концы, чтобы в полую иглу проник воздух, вывернешь, дернешь. Выходит зазубренная игла и сгусток крови, собакам очень больно, но они вроде бы понимают необходимость операции. Люблю выводить отовсюду ложные заключения, очевидные научные факты не отражаются на рассуждениях моего слабого ума в его неумолчном заунывном монологе с самим собой. Я вышел из круга света, очерченного костром, и медленно пошел к ручью в поисках источника шума. Ничего – наверно, убежало, когда я поднялся. Если прожить здесь достаточно долго, многие звери привыкли бы к моему безобидному присутствию. У ручья много лягушек, которых едят еноты. То и дело чистятся, как соколы, избавляясь от блох. Я вернулся в палатку, влез в спальный мешок, дешевый, вполне пригодный для пользования, только бесполезный, когда холодает. Я спал в мягком пуховом мешке на горном хребте Абсарока, представляя, как гризли вцепится мне в лицо; подобный случай произошел в Гласье с двумя девушками. Спал на столах для пикника в Гастингсе, штат Небраска, и под Брейнердом в Миннесоте. Неплохо спал в одном доме, где девушка не спала при моем пробуждении утром, в немом изумлении глядя на гостя. Всего четырнадцать; я не вошел, хотя имел возможность, когда она принесла апельсиновый сок и кофе. Зашла в комнату – я лежу, закутав ноги одеялом, закрыв лицо подушкой, – дочка одного знакомого, с которым мы встретились в Висконсине, где я читал стихи перед сборищем в целом тупоголовых суетных желчных придурков и сонных студентов. Взглянула на мой маячок, захихикала. Сколько тебе лет? Поваляли дурака, пообнимались. Она его чересчур крепко стиснула. А если твои родители? Я им никогда ничего не скажу, они чокнутые. Задрал очень короткое платьице и зарылся лицом, потом сдернул трусики. Она засмеялась – щекотно. Конечно, щекотно, она слишком зубастая, ни до чего невозможно добраться. Я начал задыхаться, она содрогалась молча, подобно всем своим старшим сестрам на свете, а когда я кончил, стояла на четвереньках, по-прежнему дергаясь. Вымылся, вернулся, вижу, лежит на спине, платье все так же задрано, разглядывает фотографии в моем бумажнике, трусики висят на щиколотке. Улыбнулась: «Было забавно, я люблю ласкаться». Может быть, я не первый, не стал уточнять. Как говорится, получишь двадцать за семнадцать, это по закону насилие, на которое косо смотрят, только нынче в любом случае не угадаешь. На секундочку вставил, в безумии заелозил туда-сюда меж ее задранными ногами, целуясь взасос, в заключение едва не протолкнулся до самого донышка. Страшно; впрочем, она совсем не боялась, говорит только, кофе почти остыл, я еще принесу. Я, конечно, люблю тебя, думаю, непременно вернусь, когда ты мне еще не сгодишься по возрасту в дочки, не станешь вдвое младше меня. Отрастишь руно. Испортишься, это я тебя испортил. В душе моей вновь поселился Жан Кальвин, с тех пор десятки раз виновато потевший. Я носил с собой ее маленькую школьную фотокарточку с маленькими ампирными локонами возле ушей, светло-каштановыми волосами. Гладкая, смуглая, сильная, постоянно играла в теннис, ягодицы совсем белые. Надо было б признаться родителям, умыкнуть ее в Вирджинию, где такой возраст часто встречается, трахаться до разжижения мозгов до состояния цветов-медоносов, которые издают ее запах. Вот и первые краски рассвета, не трудись засыпать, если собрался сделать намеченный круг.

Рино, Феллон, Остин, Эли. Господи Боже, я сбился с пути, почти неделю возвращаясь в Солт-Лейк-Сити. Ясно, почему в этом штате испытывают атомные бомбы, – если бы не испытывали, сам бы взялся, только поближе к центрам. В Рино[61] дикие полчища разведенных. Прибыл в полдень с тремя долларами, а к часу осталось всего пятьдесят центов: невезуха с никелями в щелке автомата, сэндвич с жареной говядиной в алюминиевой фольге сбрызнут соусом «табаско», превратившись в сэндвич «табаско» с жареной говядиной в алюминиевой фольге. Еще чай со льдом в запотевшем пластмассовом стаканчике со следами губной помады. Интересно, чьи это губы, кто и где именно в данный момент их целует. Вышел на горячий уличный асфальт, полисмен в стоявшей у бровки патрульной машине с кондиционером взглянул на меня. Топаю рядом с семейством туристов, уставившихся в витрины магазинов на ковбойские шляпы, мокасины, расшитые бисером, амулеты с бирюзой. За дверью клуба видно, как женщина трудится над двумя игровыми автоматами сразу с большой кучкой серебряных долларов. Возможно, из Дейтона, штат Огайо, приехала разводиться, ибо брак за пятнадцать марфакических лет не наполнил ее жизнь, не раздвинул горизонты. Оглянувшись, вижу патрульную машину уже на другой стороне улицы и теперь точно знаю, что за мной следят. Маленькое личико в больших темных очках напоминает увеличенный снимок головы мухи. Легавый под мухой. На пустой стоянке на углу стоит передвижной стеклянный ларек. Подхожу, слыша запахи сладкой ваты, глазурованной кукурузы, хот-догов. Спросил у девушки в белой форменной одежде стакан воды, а она говорит: кока рутбир апельсиновка пепси ар-си доктор Пеппер севен-ап лайм вишневая крем-сода.

– Просто стакан воды.

– Воды нет, – объявила она, глядя на полфута выше моей головы.

– Коку безо льда.

Выпил в три глотка, протянул ей стаканчик. Она без слов указала на урну для мусора слева.

– Воды, – прошу я.

Налила в стаканчик воды со льдом.

– На воде доллар не заработаешь.

– Спасибо.

Я уже было пошел, да тут слышу «эй ты». Коп, конечно. Сижу в его простывшем автомобиле, пока он копается в моем бумажнике. Объясняю легкое установление личности грабежом в Сан-Франциско. Жужжит радио. Приятно сидеть в таком прохладном месте. Полисмен огласил мое имя, и мы минут пятнадцать ждали, когда меня очистят от анонимных деяний.

– Пожалуй, я тебя подвезу.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Не умничай.

Когда мы отъезжали, я кивнул девушке с попкорном, она с улыбкой помахала.

– Куда едем? – спрашиваю.

Нет ответа. Левой рукой крутит руль, правую держит на кобуре. Без сомнения, головастый бандюга. Мэтт