Категорически влюблен - Екатерина Бордон

было в переходном возрасте. Катя вела себя в точности как подросток из книжки «Я взрослею», которую мама подарила ему на день рождения лет пять назад. Она была недовольна ВСЕМ и так часто закатывала глаза, что Захар всерьез забеспокоился – вдруг они однажды не выкатятся обратно?

Когда Захару было семнадцать, а Кате четырнадцать, тете Свете пришлось почти на месяц лечь в больницу. Это, конечно, было весьма печально, но куда печальнее – даже ужаснее – было то, что Катю на все лето отправили к бабушке Захара. Вместе с самим Захаром!

На вокзале Катя, вопреки его настойчивым протестам, купила сомнительного вида шаурму. Пока он жевал домашние бутеры с сыром, поглядывая в окошко электрички и мысленно восхищаясь березками, Катя с аппетитом поглощала шаурму, причмокивала и откровенно насмехалась над перестраховщиком Захаром. Зато он повеселился час спустя, когда Катю шумно и неистово рвало в туалете под стук колес.

Ну просто музыка!

Из туалета Катя, зеленая и дрожащая, выползла минут за тридцать до станции «Топчино», где их должна была встретить бабушка Захара. Выглядела она так плохо, что даже Захар решил придержать свои язвительные комментарии. Дал ей четыре таблетки активированного угля из дорожной аптечки, которую мама нашпиговала лекарствами, и милостиво позволил сделать глоток из своей бутылки с водой.

– Спасибо, – пробормотала Катя и вдруг легла на деревянную скамейку электрички, положив голову на колено Захара. «Кажись, ей совсем худо», – оторопело подумал тот.

Остаток пути они проделали в молчании. Катя, кажется, заснула, а Захар изо всех сил пытался втянуть живот и не потеть, хотя в электричке было ужасно жарко. Он вдруг увидел Катю с неожиданной стороны. Так бывает, когда перевернешь ежа и с удивлением поймешь, что снизу он совсем не колючий, а мягкий, серо-розовый и беззащитный.

Пока Катя спала и пускала слюни на его шорты, Захар тайком поглядывал на ее лицо. У Кати был острый подбородок, смешные, по-детски круглые щеки и задорно вздернутый нос. А губы пухлые, нежные… Длинные волосы струились по голым плечам, и Захар впервые заметил, какие они хрупкие. И какая Катя, вся целиком, маленькая по сравнению с ним.

Серая майка с бахромой и короткие шорты мало что скрывали. Он и хотел бы отвести взгляд, но почему-то не мог. Интересно, ее ноги всегда были такими длинными, а руки такими тонкими и изящными? А вот эта россыпь едва заметных веснушек? Неужели они и раньше осыпали ее плечи, будто праздничное конфетти?

– Топчино, – произнес механический голос у Захара над головой.

– Как Топчино?! – всполошился он, в панике вскакивая и подхватывая рюкзаки. Катина голова с глухим звуком стукнулась о лавочку. – Давай быстрее, дура! Наша станция!

– Сам ты дура, – сонно отозвалась взъерошенная Катя.

Они едва успели протиснуться в закрывающиеся двери электрички и вывались на перрон, громко вопя и переругиваясь.

А дальше все снова пошло наперекосяк. Захар больше не мог не замечать того, что Катя из девчонки, которая лазала по деревьям, превращается в девушку. Причем красивую, вот ведь что самое дикое! Увы, до Захара это явно дошло раньше, чем до нее. Катя по-прежнему вела себя как маленькая: играла с деревенскими ребятами в прятки на поле с кукурузой, воровала с соседних огородов огурцы, хотя у бабушки своих было навалом, и постоянно рисовала, устроив себе что-то вроде гнезда из одеял в мансарде. Катя вся была как вода в ручье: стремительная, искристая, брызжущая весельем во все стороны.

Конечно, Захар на ее фоне выглядел скучным и унылым. Подростков его возраста в Топчине этим летом не оказалось. Ребята постарше, которые ночами жгли костры и пили водку возле пруда, считали его тухлым городским засранцем, а водиться с малолетками вроде Кати Захар считал ниже своего достоинства. Да и не угнался бы он за ними – спортсмен-то из него был никакой.

Вот и вышло, что большую часть лета Захар сидел дома один. В его комнате со скрипучим полом и кружевными занавесками было прохладно, интернет ловил отлично, а бабушка заботливо подсовывала то тарелку с клубникой, то миску с пирогами, то тазик салата с крабовыми палочками. От скуки Захар постоянно что-нибудь шил и перечитал все книжки в доме, включая невесть откуда взявшийся русско-китайский разговорник.

– Фуцзинь дэ гунцзяочхэчжань цзай нар?[6] – спрашивал он у Кати с таким снисходительным видом, словно говорить по-китайски – это базовая способность любого хомо сапиенса. – Во мэнь фанцзиень мэйёу шоучжи лэ[7].

Катя в ответ бесилась, явно чувствуя себя тупой, и обзывала его нецензурными словечками, которые почерпнула из лексикона деревенских пацанов.

Иногда бабушка все-таки заставляла Захара выбираться на свет божий, причитая, что он у нее «слишком бледненький». Захар, конечно, не шипел и не рассыпался пеплом на свету, как какой-нибудь вампир, но чувствовал себя примерно так же некомфортно.

Хуже всего было на речке, куда Катю отпускали только вместе с Захаром. Маленький деревенский пруд уже к середине июля затягивало плотным ковром из кувшинок и ряски, зато в получасе ходьбы через поле с кукурузой и жиденький лесок текла отличная чистая речка. Катя сутками изводила Захар своим нытьем, пока он наконец не соглашался пойти с ней купаться, а после радостно скакала перед ним по тропинке между деревьями, невпопад напевая какой-нибудь попсовый мотивчик.

Захар купаться ненавидел. Он и раньше-то был не худеньким, а на бабушкиных пирогах совсем… расширился. Прямо как вселенная. Так что мысль о том, чтобы раздеться при всех, выставив на всеобщее обозрение свои складочки, была для него просто невыносима. Захар терпел на жаре, сколько мог, а потом уходил за камыши и плавал там прямо в футболке, распугивая уток, которые с сердитым кряканьем торопились убраться с дороги. В воде он, кстати, чувствовал себя как рыба, но плавал – как бегемот.

Иногда Захар слышал, как Катя смеется вместе с другими ребятами. Видел, как она с воплем вбегает в воду, поднимая фонтаны брызг, или раскачивается на тарзанке, вытянув вперед длинные загорелые ноги. Он все замечал: как покрывается мурашками ее мокрая кожа, как краснеют от солнца щеки и облезает нос, как блестят глаза и губы, которые она постоянно облизывала кончиком языка, – но дистанцию сократить не мог. Просто не понимал, как это делается! Смущенный своими чувствами к малолетке, он старательно отталкивал Катю подальше. Дразнил, обзывал тупицей, недовольно кривился. Но всегда незаметно был рядом, чтобы ее защитить.

Даже сшил ей купальный топ, потому что мальчишки постарше вовсю обсуждали ее «титьки», которые просвечивали сквозь мокрую футболку.

Даже сделал вид, что