Моя дорогая Ада - Кристиан Беркель

Отец же лишь многозначительно обо всем молчал, как и подобает большой любви, и с одной стороны, это злило, но с другой – меня не касалось. Подробные объяснения Франца тоже не помогали. В подобных обстоятельствах его образование, скорее, пугало меня, а порой даже отталкивало, но виду я, разумеется, не подавала. Наоборот, чем меньше я его понимала, тем внимательнее слушала. Он не должен был заметить. Я не могла выставить себя дурой.

– Думаю, это все невротическое. У твоей матери типичный комплекс Электры.

Мы сидели на берегу озера в Тегелорте, неподалеку от паромной пристани. Я хотела показать ему Шарфенберг хотя бы издалека.

– Что ты имеешь в виду?

– И она передала его тебе.

– Что?

– Ну, комплекс Электры.

– Какая дерзость.

– Да… Или даже хуже.

– Нет, я о твоих словах.

– Почему же?

– У меня нет комплекса Электры, а если и есть, откуда тебе знать? Кроме того, это мое личное дело, и тебя не касается.

– Это интерпретация…

– Серьезно? Меня не интересует, чем бы оно ни было.

– Но ты же сама говорила, твой дедушка…

– Оставь моего дедушку в покое, это лишь отговорки.

– Отговорки? Зачем?

Это была наша первая ссора. Я так разозлилась, что не хотела его видеть еще несколько дней. Разозлилась, как на Ушку, словно она во всем виновата. Думаю, я странным образом начала смотреть на Франца ее глазами и проклинала за это их обоих. Я уже не понимала, что со мной происходит. Как и у матери, мои эмоции и связанное с ними настроение менялись мгновенно. Ее вопрос не выходил из головы. Был ли у меня парень? А если да, почему мы до сих пор не поцеловались?

Я ему не нравилась?

Не вызывала желания?

Его столь восхищавшие меня поначалу проницательность и пытливость превратились в моем воображении в невидимую преграду, стену, которую он возводил вокруг себя с каждой новой книгой и мыслью, – и мне все сильнее хотелось ее разрушить.

Однажды он подарил мне книгу. Протянул, словно под обложкой скрывалась его душа. «Посторонний», некоего Альбера Камю. В начале книги молодой человек провожает гроб своей матери и все время скучает по дороге, пока наконец – вероятно, от скуки – не убивает кого-то, пронзив ножом, просто из-за слепящего солнца. Такие дела. К тому же он постоянно ставил мне «Зимний путь» другого Франца[26]. Вновь и вновь он зачарованно слушал первые строки. «Чужим пришел сюда я, чужим и ухожу».

– Думаю, у тебя Эдипов комплекс, – сказала я.

Мы снова сидели возле кафе-мороженого в открытом бассейне в Любарсе. Белое и мягкое сливочное мороженое снова сочилось из блестящего серебряного автомата.

– Возможно, – к моему удивлению ответил он. – Но вместе с тем все сложнее.

При этом он так вздрогнул, что его мороженое упало на землю.

– Ой, прости, – сказала я.

Проявилась одна из моих самых неудобных черт – я постоянно извинялась за все подряд. Неудобных для меня, ведь я знала: в большинстве случаев никакой моей вины нет. Особенно абсурдно получалось, если речь шла о промахах других людей, как в этом случае. Пришлось согласиться с Францем: все сложно, очень сложно. Я тоже чувствовала себя чужой, но уже довольно долгое время, и мне не хотелось постоянно это обсуждать – я радовалась, что теперь не одна. В другой раз он снова заговорил о Кафке, поскольку Камю написал о нем нечто «новаторское, действительно совершенно новаторское». Чем громче распинался Франц, тем скучнее мне становилось его слушать. К сожалению, тогда я не понимала почему.

А еще Камю написал философское эссе о каком-то Сизифе, и Францу было очень важно, чтобы я его прочитала: там ставился вопрос, стоит ли жизнь труда быть прожитой и, если да, почему – для Камю и для него это был единственный важный философский вопрос. Мне казалось, я для себя давно на него ответила, по крайней мере, после знакомства с Францем. Поэтому я выпрямилась, напряглась всем телом, слегка запрокинула голову, прикрыла глаза и попыталась невинно и вместе с тем невероятно соблазнительно улыбнуться.

– Нет, единственный важный вопрос – когда ты наконец меня поцелуешь.

Франц изумленно на меня посмотрел. Его лицо очень сильно побледнело, словно он вот-вот умрет на месте, но все-таки немного счастлив – по крайней мере, так мне тогда казалось.

Я начала смотреть на него другими глазами. Конечно, жизнь рядом с ним будет отличаться от всего, известного мне прежде, но возможна ли жизнь вообще, если он все глубже погружается в свои книги? Я целыми днями ломала голову, размышляя, как выманить его из этой темной долины. Он всегда читал только о любви и умел прекрасно о ней говорить, но, похоже, остальное его не интересовало, что неизбежно заставляло задуматься, достаточно ли его интересую я.

Однажды днем я обнаружила на своей кровати конверт. Из Франции. Почерк я узнала сразу. Ушка. Значит, теперь она живет не в Лондоне, а уже переместилась на второй этап наших детских мечтаний, пока я сижу в Берлине и пытаюсь понять Франца. Я осторожно перевернула конверт и посмотрела на другую сторону. В графе отправитель стояло одно-единственное слово. Значит, она изменила имя. Дворянский титул исчез, вместо фамилии прочерк. Выглядело интересно. Благодаря простому приему ей удалось заново изобрести себя. Я осторожно открыла конверт, словно его нельзя было повредить, – как в старых фильмах, где герои тайно вскрывали не предназначенные им письма с помощью горячего пара. На меня вывалились яркие страницы журналов. Я отложила их в сторону и полезла за письмом. Конверт был пуст. Я недоверчиво потрясла его, заглянула внутрь, желая убедиться, что не ошиблась. Нет. Письма не прилагалось. Лишь аккуратно сложенные журнальные листы. Я кончиками пальцев разложила их на покрывале. Фотографии. Ее фотографии. Она похудела. Гладкие светлые волосы падали ей на плечи. Она позировала перед шелковыми платками. Все казалось очень расслабленным, почти веселым. Я снова покрутила в руках пустой конверт, прочитала свое имя, написанное ее изящным почерком, словно могла найти между буквами послание. На обороте стояло только ее новое, измененное имя, а под ним, на предусмотрительном расстоянии, широкими и большими буквами: ПАРИЖ.

Раньше, когда моя мать называла нас les inseparables, неразлучниками, Ушка однажды сказала мне, что французы целуются лучше. Я закусила губу. Она жила элегантно. И точно уже сотни раз целовалась. По сравнению с ней я казалась деревенщиной из мещанского берлинского пригорода Фронау. Но разве она не изобрела себя заново? Разве я не могу сделать то же самое? Возможно, мне стоит иначе одеваться, сменить компанию,