Искус - Дарья Промч

ничто не повторяется. Плохо. Сколько ты ждёшь? Меня окружают звуки, плотный сильный шум. Пожалуй, помню я одну знакомую, которая могла по-настоящему рассказать шум. Ей не было двадцати, когда зрение вдруг начало резко падать. Бывают люди, которые успевают к этому времени трижды ухватить себя за хвост, порядком попортив себе, а заодно и другим, жизнь. Она была не из таких. Врачи терялись в догадках, родители подкупали их, лишь бы услышать что-то ободряющее. Через полгода она вовсе ослепла. Надежды на то, что операция поможет, не существовало, вообще не было. Ну давай, светофор, давай. Теперь, кажется, направо. На какое-то время она вовсе заперлась дома. Дело было только отчасти в том, что ей не хотелось учиться обращаться с тростью (равно признать себя калекой). Поначалу она просто ждала, что по канонам детских книжек у неё откроется шестое-седьмое-десятое чувство, кое даётся обычно всем ущербным в помощь. Но ничего подобного не происходило. Что за урод в кабриолете справа? Однажды мы заговорили об этом. Она к тому времени уже совершала краткие прогулки по парку. И выяснилось, что самым страшным в слепоте была не необходимость лавировать между велосипедистами, сумасшедшими школьниками, дворовыми собаками. Напротив, она довольно быстро научилась управляться с несуществующим для неё миром. Но она никак не могла победить звуки, тот шум, сваренный из десятков нот различного происхождения, и не только нот, но ещё и скрежета, гула, рыка мотора, лая собак. Невыносимо. Когда мы гуляли, она никогда не просила рассказывать, какое сегодня небо, хотя, выходя из дома, я первое время заготавливала полное описание происходящего. Она говорила, что ночами полная темнота оборачивается для неё привилегией, всё равно что зажмуриться и не подглядывать. Всё по-честному. Расчувствовавшись однажды, я хотела завязать глаза, но она жутко обиделась, сказав, что её шкура не вмещает в себя двоих и незачем в неё влезать. Она была единственным человеком, который понимал толк в шуме, единственным человеком, соврав которому, я чувствовала себя дрянью ещё и из-за того, что её безжизненные глаза, казалось, всегда выражали одобрение.

Почему я вспомнила сейчас о ней? Всё из-за этого гула, он окружает меня, сжимает меня, уменьшает. От всего этого тошнит, хотя, боюсь, не совсем от этого. Я вижу маленькую слепую девочку, вздрагивающую от любого резкого звука, не понимающую откуда и куда она идёт. Никаких координат, зато длительные жмурки. Я чувствую себя этой девочкой.

И когда, наконец, вижу здание вокзала, я бросаю машину и бегу. Мне начинают сигналить, но шум не бывает больше или меньше, так что это ничего не меняет. Я бегу, стараясь ровно дышать – не выходит. Бока начинает покалывать. Голова ни черта не соображает. Но я бегу в своих новёхоньких кедах, жмущих мне, и люди смотрят на меня, кто-то узнаёт, показывая пальцем, а я всё бегу и бегу, вспоминая попутно, знала ли я хоть когда-нибудь какой-нибудь жалкий псалом.

Зал ожидания. Тебя нет. Лестница. Тебя нет. Два кафе подряд. Тебя нет. Газетный киоск. Тебя нет. Билетная касса. Постой, это ты? Со спины – да. Остановилась. Отдышаться и сделать вид, что я никуда не спешу. Раз. Два. Три. Вдох-выдох. Четыре. Где ты берёшь все эти платья? Пять. Ноги подкашиваются. Шесть. Какого чёрта тебе нужна билетная касса? Семь. Подхожу. Восемь. Слегка трогаю тебя за спину. Ты вздрагиваешь. Девять. Десять. Здравствуй. Прости за опоздание. Пробки, знаешь ли. По выражению твоих глаз: ты не знаешь этого слова. Так небо падает, да? Поехали. Одиннадцать. Пятнадцать. Сорок семь. Ну же, всё. Это я. Ты такая потерянная. Ещё немного. И второй раз в жизни я почувствую себя дрянью. Забираю у тебя сумку, ты не сопротивляешься. Обнимаю тебя, ты такая безжизненная, покорно падаешь в мои руки. Не выспалась? Мне тоже снилась всякая чепуха. Беру тебя за руку и веду к машине.

Выходим из здания вокзала. Ты как во сне. В тебе нет жизни. Или ты из какой-то совсем иной цивилизации, выражающей злость и обиду через пустоту. Я бы, чёрт подери, закричала, будь я тобой. Или даже ударила. Не больно, но очень обидно. Чтобы задеть и выразить протест. А в тебе ничего этого нет, словно всё в порядке. Или… или ты действительно считаешь, что у нас так положено? Снежная королева и та высказала бы мне всё. Я рада тебя видеть. Тебе идёт это платье. Нам пора в аэропорт. Да, квартиру там нашла. Я нормально, много работы. Как, ты не знаешь, что я делаю? Я делаю людей счастливыми. Сажаю тебя в машину, и ты ударяешься головой. Больно. Задумчиво трёшь висок. Не то чтобы задумчиво, я бы сказала машинально. Кидаю твою сумку поверх разбросанных моих вещей. Закуриваю. Зажигание. Сцепление. Газ. Никаких штрафов за парковку – повезло. Ты как неживая, не смотришь по сторонам, молчишь. Не знаю, о чём с тобой говорить. Глупо пытаюсь заполнить тишину. Включаю радио.

На первом светофоре, который нас тормозит, едва заметно скашиваю на тебя глаза. У тебя мокрые щёки. В волосах запуталась клейкая веточка – почти цветок. Почти фея. Руки теребят платье. Всё позади, я здесь. Я ничего в тебе не понимаю, ты сделана по другим законам, нежели я. Светофор подмигивает нам и пропускает дальше.

Паскаль

Ты не приедешь. Так звери однажды не приходят к детёнышам. Теперь я всё поняла.

Лица складываются в цветные стёкла, которые надо закопать в песок и выждать пару-тройку лет, с тем чтобы потом найти. Тебя нет там, тебя нет здесь, тебя нет за моей спиной, только в моей голове. Я обхожу платформу за платформой, медленно поднимаюсь по лестнице, затем чуть быстрее спускаюсь. Люди толкают меня в спину, я вздрагиваю. Ну, где же ты? Не стоило ехать, да? Предавший оказывается преданным – закон. Покинуть город, который колыбелил меня, берёг, выкармливал. Покинуть море, покинуть Симона. Мне страшно здесь. Куда я задевала газету? Хотя какая разница? Она всё равно перестала пахнуть. Всё теряется, всё проходит. Тебя никогда не было, именно так тебе удалось стать всем.

На моём берегу никогда не было церкви – ни раньше, когда первые поселенцы вышли к воде и обосновались около неё, влекомые тёплыми течениями, ни теперь. Но боги у нас были, они жили среди нас; чтобы увидеть их, не нужно было идти в специально построенные дома, чтобы заговорить с ними, не нужно было искать посредника. У нас даже был бог справедливости, свой. Его имя мы знали когда-то, даже могли звать