Четыре года до рассвета - Алексей Михайлович Поликовский

Харькове полезли в ядро атома, а это такая вещь, в которую лезть не надо… Должен быть у науки предел. Лезть в ядро, чтобы из тайны творения материи сделать бомбу…

– А я не знал, Лёва, что у тебя в голове сидит такая религиозная чушь! Тайна творения материи! Наука и есть путь раскрытия тайн материи… Да к тому же ты не можешь не понимать: кто первый, как ты выражаешься, залезет в атомное ядро, тот и получит урановую бомбу, перед которой все остальные должны будут склониться. Так лучше мы её получим первыми!

– Нереально, Серёжа, это сделать, материалов таких нет, технологий нет, теория экспериментально не доказана, ты сам знаешь.

– А я тебе скажу: все силы, все средства собрать в один проект, лучших физиков, лучших математиков, лучших инженеров и работать, работать днём и ночью! Потому что война будет, Лёва… Зачем клепать танки и самолёты тысячами, когда одна бомба может решить всё? Всю историю изменить… Ты же знаешь, я вступил в партию, и я как коммунист тебе говорю: будет борьба не на жизнь, а на смерть сначала с фашизмом, потом с капитализмом… Во имя коммунизма мы должны сделать эту бомбу!

Лев Маркович ничего не сказал, а Сергей Владимирович взял бутылку, налил в две рюмочки. Они выпили.

– Зарубили наш проект, Лёва, – уже по-другому, спокойно и скучно, сказал Перегудов. – Академик из Радиевого института дал отрицательный отзыв: «Использование внутриатомной энергии, которая выделяется при процессе деления его атомов под действием нейтронов, является отдалённой целью… а не вопросом сегодняшнего дня». Сформулировал! Мы не согласились, написали письмо наркому Тимошенко, нарком ещё раз дал на отзыв анонимному эксперту, тот вроде тебя: «Нереально… Невозможно осуществить… не подтверждается экспериментальными данными». И всё. Заявку под сукно, проект закрыли.

Не будет бомбы.

А война будет[20].

14

После первого вылета был второй завтрак – подогретый хлеб, масло, брауншвейгский вурст, голландский сыр, маковый пирог, кофе. Потом вышли на солнце, на траву, на поляну на краю аэродрома, где велел всем собраться после второго завтрака Папаша Мёльдерс; он уже был там в своей короткой белой щегольской куртке, украшенной Железным крестом. Подходили не спеша по одному, по двое, некоторые с кружками кофе в руках, некоторые в пилотках, другие засунули пилотки в карманы или за ремень, и лёгкий июньский ветер шевелил их волосы.

Мёльдерсу, хоть и звали его Папашей, было двадцать семь лет; но для них всех, весёлых, серьёзных, сосредоточенных, улыбающихся, он действительно был Папашей – командиром, лётчиком от бога, авторитетом в любом вопросе, касавшемся истребителей, мастером стремительного манёвра, создателем тактики четвёрки в бою, для которой он придумал свой фирменный манёвр-разворот. И сейчас, когда они уже четыре раза взлетали в русское небо, он собрал их, чтобы ещё раз сказать им то самое важное, что они должны были не просто знать – помнить каждое мгновение, знать назубок и, сидя в кабине «мессершмитта», осознавать мозгом и мускулами, мускулами и мозгом.

Он стоял перед своими лётчиками – худое холодное лицо с чуть выпирающими подглазьями и крепко сжатым ртом, чёрные волосы, посередине разделённые пробором, тонкая кость, худое тело, куртка, галифе и высокие сапоги; как только он начал говорить, все замолчали. Тут на траве сидели лётчики, воевавшие во Франции, летавшие над Каналом, но ни у кого не было такого опыта, как у Мёльдерса, который лётчиком легиона «Кондор» воевал в Испании, во Франции был сбит и попал в плен, над Британией был ранен в ногу тремя пулями, – сотни вылетов, десятки боёв и 64 сбитых самолёта, отмеченные рядами звёздочек на хвосте его командирского «мессершмитта» с ярко-жёлтым носом. С серого фюзеляжа из голубого круга смотрел рыжий орёл с чёрным глазом – эмблема JG–51.

Молодой обер-лейтенант, командовавший эскадрой, только что, в первых числах июня, пересевшей с «Эмилей» на «Фрицев» – с «мессершмитта» модификации Е на новейшую F, – был гордостью рейха и тем лётчиком, который в новой войне имел все шансы превзойти рекорд старой войны – сбить больше, чем барон Рихтгофен. Такого опыта воздушного боя, как он, не имел никто; он встречался в небе с советскими И–15 и И–16, с французскими «девуатинами», с английскими «спитфайрами»; кабина истребителя была для него местом жизни, ему было удобно и привычно в этом узком пространстве с прямоугольным откидывающимся фонарём над головой и в окружении приборов, педалей, ручек, кнопок и рычагов; и те, кто видел, как он летает, знали его стиль – чистоту манёвра и убийственную точность огня.

Утром он, как и все они, уже был в небе и увеличил свой счёт, сбив три русских бомбардировщика СБ, шедших бомбить мост над Бугом; он хладнокровно расстрелял их один за другим и видел, как первый опрокинулся носом вниз и c воем моторов и пылающим хвостом понёсся к земле; два других старались до конца удержаться в воздухе, но разваливались на части и летели к земле обломками.

– Русские дерутся, – сказал Мёльдерс, – с большим упорством, не избегают боя два против шести или три против девяти. Мы видели это утром. Они агрессивны. Поэтому ждите атаки, даже если он один, а вас шесть. Вы должны быть готовы, что вас атакуют, даже если, по вашему мнению, у их атаки нет шансов. Если вы правильно себя ведёте, то у них нет шансов, запомните это. У них тут «куртисы» – так он назвал И–153, который напоминал ему старый французский истребитель, – и И–16, старьё, они хорошо крутятся в воздухе, но у них нет мощности, их моторы не идут в сравнение с нашими. Тем не менее на этом старье они будут атаковать вас, как только увидят…

– Мы уничтожаем их десятками, Вернер, – сказал другой лётчик, высокий, с загорелым лицом. – Бьём на аэродромах, как комаров.

– Большевистские комары, – сказал кто-то.

– Еврейские комары-кровопийцы, – добавил другой, и смех прокатился по поляне.

Мёльдерс не засмеялся. Он ничего не ответил на шутку о еврейских комарах. Он был верующий, католик, и в его чистом, возвышенном мире Иисуса и Девы Марии не было места грязным шуткам о евреях. Он знал, что происходит на земле, знал, что делают с евреями в Польше, слышал об айнзацкомандах, которые шли вслед за вермахтом, но себя считал не принадлежащим этому ужасному и кровавому делу. Он был лётчик, крылья поднимали его над окровавленной землёй в чистое небо воздушной войны, где люди в самолётах убивали друг друга, но не было ни облав, ни ям с трупами, ни концлагерей.

– Скоро у них кончатся самолёты. Вместе с лётчиками, – сказал ещё один. – Если мы нажмём, то к осени