Живописец душ - Ильдефонсо Фальконес де Сьерра

глубине души она хотела, чтобы Далмау отказался от работы, которая загонит тысячи людей в бараки на морском берегу, но положение сына, похоже, поистине отчаянное, раз он записался в бригаду по сносу домов. Хосефа переживала, а толпа приветствовала рабочих, будто солдат, одержавших победу на войне. Мизансцена, достойная монарха, почтившего Барселону своим присутствием: перед муниципальными рабочими двигались две повозки, одна запряженная шестью лошадьми, другая – шестью мулами; на мулах и на конях – шелковые, расшитые золотом чепраки, а на повозках – разного рода орудия для разбора зданий. Каждую колонну возглавлял прораб, державший в руке лавровую ветвь, с которой свисала записка с указанием, какой дом бригада должна разрушить, а позади каждой колонны шествовал оркестр. Военные и полицейские были в сверкающих парадных мундирах. Гражданские чиновники – во фраках и цилиндрах, их супруги – в шелках и драгоценностях.

– Смеху подобно! Чудовищно! Недопустимое в наши времена разбазаривание средств, а с другой стороны – оскорбительное подобострастие, – возмущалась Эмма, – как будто мы – рабы.

– Вот она – монархия, – заметила Хосефа, – расточительство, фанаберия, своеволие власти. Потому-то мы и республиканцы.

Эмма глаз не сводила с Далмау, который проходил перед королевской трибуной, еле волоча ноги, понурив голову. Да, республиканцы поддерживали этот проект городской застройки, но как должен чувствовать себя Далмау, предающий своих? Тручеро мог предложить ему другую работу, наверняка была какая-то альтернатива. Но возможно, словесный удар по его мужскому достоинству привел к тому, что партиец предоставил только эту, единственную возможность. Эмма вздохнула. Хосефа так и не могла разглядеть сына, но вздох Эммы расслышала и поняла, что та не в своей тарелке.

– У него нет выбора. Ему нечего есть, – заявила Хосефа. Эмма задумчиво кивнула. Это движение не укрылось от глаз Хосефы. – Тебе тоже было нечего есть, нечем кормить дочку… и меня тоже.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что в какой-то момент все мы бываем вынуждены поступиться достоинством, сделать что-то неподобающее ради блага своих близких. Теперь очередь Далмау. До этого была твоя. Пора забыть прошлое.

– Вы не знаете, о чем говорите, Хосефа. Некоторые вещи не забываются никогда.

Церемония завершилась, толпа поредела после того, как король удалился под аплодисменты. Хосефа с Эммой решили обогнуть город по бульвару Колон, ведущему к порту, вместо того чтобы идти по улочкам, где наверняка наткнутся на какую-нибудь бригаду, сносящую дом.

– Все забывается, девочка. Даже смерть любимых, самое большое несчастье, какое может постигнуть нас.

– Хосефа…

– Ты вспоминаешь Монсеррат?

– Да, конечно! – обиделась Эмма.

– Сколько раз на дню?

Несколько шагов они прошли в молчании. В порту не прекращалась суета, царил хаос, весеннее тепло грело душу, пряный запах рыбы возбуждал чувства.

– Не судите меня так строго, – взмолилась Эмма.

– Я не сужу. Как часто ты вспоминаешь Монсеррат? Раз в неделю, возможно? Когда что-то напоминает тебе о ней, верно?

– Хосефа, пожалуйста…

– Она – моя дочь, а со мной происходит то же самое. Я все еще по ночам проливаю слезы, когда скорбь от разлуки одолевает, но шесть лет берут свое, и ее черты понемногу стираются из памяти, остается душевная боль. Повседневность поглощает тебя, и мысли перескакивают с одного на другое по воле случая. И горе, которое мне причинила гибель Монсеррат, поутихло с тех пор, как со мною ты, а особенно Хулия. – Какое-то время они шли молча, под теплым солнышком, в гомоне и терпких ароматах. – Не думаю, чтобы этим я предала память дочери, – заключила Хосефа. – Начни заново, Эмма. Радуйся жизни, забудь!

– Хосефа… – Еще несколько шагов в молчании на фоне гвалта и грохота порта. – Я дошла до того, что даже в фантазиях не могу сблизиться с мужчиной. Даже одна, в постели, темной ночью не могу забыть. Сама мысль о мужчине, о сексе мне претит. Я вся дрожу, покрываюсь потом, иногда задыхаюсь, как бывало, когда повар, сукин сын, хватал меня за горло и сжимал, сжимал.

– О сексе думать не обязательно.

Эмма расхохоталась, перебив Хосефу.

– Но ведь они-то думают! Только об этом и думают, когда женщина рядом. Мы для них только самки, животные, вы это отлично знаете.

На какой-то момент Хосефе показалось, что ее доводы иссякли. Эмма права, тем более что она такая красивая, привлекательная, чувственная. Проходя, оставляет за собой аромат мускуса, но нельзя позволить, чтобы такая женщина все глубже и глубже погружалась в бездну.

– Хулия подрастает. – Эмма остановилась: что хочет сказать Хосефа? Та поняла, что правда может задеть Эмму. – Твоя дочь уже может понять, что ее мама несчастна. Ты обнимаешь ее, целуешь на ночь, но этого недостаточно! Она без конца задает вопросы – только и слышно: почему, почему. «Почему мама не обедает с нами по воскресеньям? Ей было бы весело с нами и с Далмау». «Почему ее никогда нет дома?» «Почему она не рассказывает мне сказок?» Ты хоть помнишь, Эмма, какую-нибудь сказку для детей? – (На этот вопрос Эмма ответила молчанием.) – «Почему она никогда не смеется?» Этот вопрос девочка задавала много раз. «Почему мама никогда не смеется так, как вы, Хосефа?» И тогда я бросаю игру, чтобы она нас не сравнивала. Если я играю и смеюсь, в проигрыше ты, если я бросаю игру, в проигрыше девочка. Ты должна снова начать смеяться, милая.

Эмма попробовала. Попросила в кухнях больше свободного времени, и ей его предоставили; ее и раньше отпускали, когда она сообщала, что идет громить