Черное сердце - Сильвия Аваллоне

по нашему переулку, а я подслушивал, намеренно не спеша пересаживая цикламены.

Я громко позвал Базилио. Он приложил смоченную в воде рисовую бумагу к почерневшему крылу белокурого ангела и очень медленно повернулся к нам. Не поздоровался, не улыбнулся, даже не помахал рукой. Я заранее предупредил Эмилию, что с ним нелегко иметь дело. Базилио был человеком скромным, очень замкнутым. Он привык работать один и никогда не думал искать себе помощников. Спустя неделю, поддавшись на мои настойчивые просьбы, он решил испытать Эмилию, но только потому, что очень сдал, а до пенсии оставалось еще три года.

Базилио с трудом спустился с лесов и предстал перед нами – маленький, сгорбленный, худой. Он пристально посмотрел на Эмилию сквозь линзы старых очков; его голубые, как лед, глаза оживились и заблестели – признак того, что внутри этой груды слабых костей теплится прекрасная душа.

Я заметил, как дрогнуло его лицо, но не придал этому значения.

– Базилио Раймонди, наш знаменитый художник, самый известный во всей долине, – сказал я, и он неодобрительно покачал головой, мол, к чему славословие. – А это Эмилия, о которой я тебе рассказывал, автор карандашного портрета. Эмилия… – я понял, что не знаю ее фамилии, – окончила Академию художеств.

– Умеешь реставрировать фрески? – тут же спросил он.

Эмилия ответила не сразу. Я никогда не видел ее такой бледной. Она терзала свои ногти, сдирая заусенцы.

– Да, я сдала два экзамена по реставрации.

– Это скромная церковь конца четырнадцатого века, – объяснил Базилио, – стоящая в провинциальном городке, где в лучшие годы проживало две тысячи сто тринадцать человек. К слову, ниже по ручью заживо сожгли Маргариту Бонинсенья. В этой долине всегда было полно ведьм, еретиков, бунтарей. Возможно, именно поэтому у нас есть такой великолепный «Страшный суд». Не Джотто, конечно, но… Взгляни-ка!

Эмилия с трудом подняла глаза и тут же их опустила.

Базилио, единственный из своего поколения, всегда говорил на безупречном итальянском. Потому что – этот секрет я раскрыл случайно – у него не было друзей, он ни с кем не общался, но запоем читал книги из старой библиотеки, полученной в наследство от какого-то масона – из жалости, а может, в благодарность за то, что Базилио расписал фресками его палаццо.

– Как думаешь, – спросил он Эмилию, – можно восстановить этот «Страшный суд»? В некоторых местах, – он указал рукой, – особенно там, где ад и дьявол, следы плесени и копоть.

Я никогда не видел Эмилию такой молчаливой, такой нерешительной.

– Только это нужно реставрировать?

Базилио удивился вопросу, да и я тоже, ведь речь шла о целой стене.

– Есть еще деревянная Черная Мадонна, нужно поновить цвет.

– Тогда я хотела бы начать с нее, – сказала Эмилия, – если не возражаете. Потом, если возьмете меня, я помогу вам с фреской.

– Откуда ты приехала?

Я вздрогнул. Такой простой вопрос, а я так и не решился его ей задать. Я повернулся, чтобы посмотреть на Эмилию, и понял, что она едва заметно, но тоже дрожит.

– Из региона Марке, – ответила она, – из маленького городка в провинции Пезаро-э-Урбино.

Нутром я чувствовал, что она лжет.

– А где ты училась?

Щеки Эмилии вновь порозовели.

– В Болонье, в старейшем университете Италии, – торжественно объявила она.

Базилио растянул губы в грустной улыбке.

– А у меня нет диплома. Но я бы с удовольствием поучился. И посетил бы Болонью и Урбино, я видел их только на картинках.

Дальше Турина Базилио нигде не бывал. Окрыленный надеждами, он поступил в тамошний университет и очень гордился собой, ибо имел шансы стать первым в истории Сассайи человеком с высшим образованием. Однако меньше чем через год деньги у семьи кончились, и никто другой помочь средствами не захотел, так что Базилио пришлось вернуться в Сассайю и белить потолки.

В его отречении от юношеских амбиций я с болью узнавал свое собственное отступничество, поэтому тогда не удержался и сказал, хоть это и прозвучало очень по-детски:

– Базилио, здесь все признают твой талант и без диплома. Иначе тебе бы не поручали реставрацию таких церквей, как эта, и других храмов и вилл.

«Слабое утешение», – в ответ сказало его усталое, изрезанное морщинами лицо, наполовину скрытое курчавой бородой вроде моей, но белой. Он отмахнулся от моих слов, как от мух, и обратился к Эмилии:

– Теперь это не имеет значения, я стар. Но ты молода, я хочу посмотреть, чему ты научилась в Болонье.

Я смотрел, как они уходят в темноту левого нефа. Они шли смотреть Черную Мадонну. Эмилия следовала за Базилио притихшая, собранная, как маленькая монахиня. Я поймал себя на мысли, что эта темная церковь, которая когда-то была полна народу, реставрируется сейчас неизвестно для кого.

Меня поразило любезное поведение обычно сурового и замкнутого Базилио. И благоговение Эмилии перед бедным стариком, совершенно не сочетающееся с ее провокационной одеждой и жвачкой во рту. Она жевала все медленнее, а потом и вовсе украдкой завернула жвачку в старый чек и сунула ее в карман.

Мне показалось, будто каким-то непостижимым образом они узнали друг друга. Будто это были не те два человека, которых я знал – его давно, а ее всего две недели, – а два иностранца, для которых я был чужим.

– Во сколько за ней зайти? – крикнул я Базилио.

Приложив указательный палец к губам, он напомнил мне, что мы в церкви и что священник – первый сплетник. Он растопырил ладонь и приставил к ней указательный палец другой руки, что означало: в шесть.

Старик уже догадался, что у нас с Эмилией роман. Он никому бы не рассказал, от него можно было не прятаться.

Прежде чем уйти, я прошептал в темноту:

– Удачи, Эмилия.

Мое ощущение позже подтвердилось: Базилио узнал Эмилию. Единственный во всей Альме. И поэтому сразу решил взять ее в помощники вне зависимости от результатов испытания: он всегда действовал наперекор обществу, не как другие.

В то утро он оставил Эмилию наедине с Черной Мадонной и ее Младенцем, а потом пригласил ее разделить с ним хлеб и сыр, фрукты и воду, ведь Эмилия еще не знала, что нужно приносить с собой тормозок. Они сидели на лесах, там было удобнее всего обедать. Для Базилио не имело значения, верующий человек или нет, и сомнения – это поиск Бога.

– Ты отлично поработала над короной и платом, – сказал он.

– Спасибо, – тихо ответила Эмилия, не поднимая глаз.

– Извини, я иногда могу быть грубым – привык работать и жить один. У меня никого нет, только куры, гуси и канарейки.

Эмилия сидела спиной к стене