Колибри - Сандро Веронези

летних каникул и детский садик. Он был расположен не близко, а как раз наоборот – за районом Тор-Маранча на улице Тор-Карбоне, между Аппиевой и Ардеатинской дорогами, практически в деревне, но был намного лучше и красивей, воздух чище, размещался в бывшей вилле Анны Маньяни – так, во всяком случае, считала Марина. По мнению Марко, это бессмысленно осложняло их жизнь (вечно нужно было что-то менять, улучшать, расширяться, непрерывно расти), новый детский сад находился у черта на куличках, воздух все равно вонючий, и стоило это гораздо дороже. Возобладало мнение Марины, поскольку она бралась отвозить девочку в детский садик и привозить обратно ежедневно, – и это была первая серьезная трещина в их отношениях, кровоточащая рана на гладкой, ничем еще не поврежденной поверхности их брака, ибо понятно, что возить ее ежедневно Марина как раз и не могла, поэтому Марко приходилось проводить три четверти часа в безумных пробках, чтобы отвезти ребенка в садик или привезти обратно, отсюда разногласия и взаимные упреки: она инкриминировала Марко, что тот не уделяет внимания дому и нисколько ей не помогает, а он – что она не соблюдает условия их договора. В придачу в новом детском саду немедленно вскрылась проблема Адели. Девочка не захотела туда ходить. Когда за ней приезжали, она стояла одна-одинешенька в углу и горько рыдала. Марко интерпретировал это как доказательство того, что он был прав, менять садик было ошибкой, ребенок страдал из-за отрыва от прежней среды, из-за отсутствия знакомых воспитательниц, подружек и так далее, но Марина при нем спросила у девочки, правда ли, что ей так плохо в детском садике из-за веревочки, и дочь ответила «да», но ничего больше не добавила. Не успели они записаться на прием к директрисе, как та сама вызвала их на беседу. Не дав возможности директрисе объяснить им причину приглашения, они сами рассказали ей о веревочке. Директриса пришла в негодование. Она была возмущена, что от нее скрыли столь серьезную проблему, а когда Марко и Марина попытались ее заверить, что все это лишь какая-то ерунда, тем самым доказав, насколько халатно и безответственно в течение двух лет они относились к серьезной проблеме, она задала им хорошую головомойку. Директриса заявила, что речь идет о болезни, о более чем очевидном расстройстве восприятия галлюцинаторно-бредовой этиологии, которую надо лечить, а не пестовать, как делали они. Она дипломированный специалист в области детской психологии, сказала она, и знает, что говорит. Директриса назвала безголовым родителям имя специалиста, с которым нужно связаться, и как можно быстрее. Так в жизни дочери Марко Карреры впервые появился психотерапевт, доктор Ночетти. Это был своего рода мужчина-ребенок неопределенного возраста, с понурыми старческими плечами и седыми, пепельными, слабыми и редкими волосами, с живыми глазами ребенка и на удивление гладкой кожей. У него на шее висели очки на тесемке, которыми он не пользовался. И хотя было ясно, что перед ними человек с высоким уровнем интеллекта, в его способе рассуждения Марко не улавливал ничего общего с собственным: казалось, будто доктор жил в другом мире, читал исключительно те книги, о которых Марко никогда не слышал, смотрел фильмы, которые Марко никогда не видел, слушал музыку, которую Марко никогда слышал, и наоборот. При таких условиях не представлялось возможным установить с ним какие-либо иные отношения, кроме тех, которые устанавливались сами по себе, и это облегчало дело. Конечно, при полном неприятии психотерапевтов, характерном для Марко, чтобы доверить этому человеку дочурку, Марко пришлось приложить немало усилий. Прежде всего потребовалось поверить директрисе сада, которая направила их сюда, дипломам и аттестатам, развешенным на стене кабинета доктора Ночетти, расположенного на улице Колли-делла-Фарнезина (спрашивается, как туда добраться на машине), и главное, поверить в интуицию Марины, которая сразу же заявила, что совершенно уверена в этом до крайности странном человеке. Но когда Марко приложил усилия и поверил, ситуация упростилась: они стали возить Адель на сеансы в его кабинет два раза в неделю (Марина почти всегда, Марко почти никогда), и чувство, которое они испытали перед директрисой детского сада – стыд за собственную глупость и безответственность, – стало понемногу исчезать.

Тем не менее в первые месяцы Адель не изменила своего отношения к садику, и поездка туда по утрам была настоящей трагедией; но девочка с большим удовольствием ездила два раза в неделю на сеансы с магом Манфротто – так доктор Ночетти велел называть себя своим маленьким пациентам (вот тоже: что это за имя? Где он его выкопал?); и когда дома с величайшими предосторожностями ее спрашивали, чем они занимаются с магом Манфротто, запершись в кабинете на целые пятьдесят минут, Адель, не задумываясь, отвечала: «Играем». Больше она ничего не добавляла и не уточняла, в какие именно игры они играют. Незадолго до Рождества Марко и Марину попросили зайти в кабинет на улице Колли-делла-Фарнезина – обоих, было подчеркнуто, и без ребенка. Отметая полностью теорию фехтования на Олимпийских играх и не давая объяснений, на чем построено его собственное заключение, доктор Ночетти проинформировал их, что, по его мнению, эта веревочка привязывала Адель не к стенкам, как она сама говорила, а к папе: она создала особую тесную связь с отцом, вероятно, в силу того, что боялась его лишиться.

Хоть и неожиданно, но эта интерпретация веревочки Адели показалась им обоим довольно здравой, и вместо того, чтобы возразить или попросить объяснить подробнее, Марко и Марина задали доктору одновременно один и тот же вопрос: так что же теперь? А теперь, не моргнув глазом отвечал маг Манфротто, будет гораздо лучше, если Адель будет проводить гораздо больше времени с отцом. По возможности как можно больше. Идеальным было бы, добавил он, если бы ребенок проводил меньше времени с матерью и больше с отцом. По возможности как можно больше, снова повторил он. Еще бы, конечно, возможно, Марко был счастлив, когда оставался с дочерью, но это означало, что они должны были провести революцию в своей семье и в своих отношениях; в самом деле, их семья была устроена по старинке: отец играет меньшую роль в жизни ребенка по сравнению с матерью. И хотя все что угодно можно было сказать по этому поводу, кроме того, что такую модель жизненного уклада Марко позаимствовал у своей семьи, она, надо признать, для него как для мужчины была весьма удобной: не надо было размениваться по мелочам, он имел больше времени для реализации своих многочисленных интересов, и, наконец, эта модель предусматривает, что посуду всегда моет Марина. Но чего не сделаешь ради дочери? Если надо,