Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

и не готов взъяриться. Леди Дубелло прекрасно видела, что в последние месяцы он к ней переменился, стал грубее наедине и менее заботлив в обществе, однако она ни словом не показала ему, что заметила эту перемену. Более того, она знала, чем эта перемена вызвана, и по долгом размышлении решила, что переживет его немилость. Она сказала себе, что ни словом, ни поступком не заслужила подозрений, а посему будет вести себя так, будто не ведает о подозрениях. А теперь – с материнским письмом в руках – она могла вызвать мужа на объяснение, никак не показывая, что допускала хотя бы мысль о его ревности. Для нее письмо матери стало большой подмогой. Оно оправдывало нынешнюю сцену и позволяло леди Дубелло вести бой по собственной тактике. А бежать с тем или иным мистером Паллисером, бросив все, чего достигла… нет, конечно! Она воспитана в строгих правилах! Мать, опасаясь чего-нибудь в таком роде, выказала незнание дочкиного характера.

– Итак, Густав, – сказала она наконец, – ты должен сказать, что мне на это ответить и отвечать ли вообще.

Однако муж был еще не готов давать ей наставления, поэтому развернул письмо и перечел еще раз, а жена тем временем налила себе чаю.

– Это очень серьезное дело, – сказал муж.

– Да, очень серьезное. Я не могу отнестись к такому письму от матери иначе, чем серьезно. Будь оно от кого другого, я вряд ли стала бы тебя беспокоить, если только оно не было бы от столь же близкого тебе родственника. Но поскольку оно от моей матери, ты не можешь не согласиться, что я права.

– Права! Конечно, ты права… права, что сказала мне. Ты должна говорить мне все. Черти бы их драли! – Однако он не объяснил, кого имеет в виду.

– Мне менее всего хочется тебя беспокоить, – продолжала она. – В последнее время я замечала некоторые мелочи…

– Он что-нибудь тебе говорил?

– Кто? Мистер Паллисер? Ни слова.

– Не намекал на что-нибудь такое?

– Ни словом. Случись подобное, я вынуждена была бы просить, чтобы ты оградил меня от его визитов.

Лорд Дубелло вновь перечел письмо – или сделал вид, будто перечитывает.

– Твоя матушка желает добра, – сказал он.

– О да, она желает добра. Очень глупо ей было верить всякой болтовне, очень глупо, что по ее вине я причинила тебе такое беспокойство.

– Да ладно, какое беспокойство… Клянусь Богом! Гризельда, скажу прямо, другие люди тоже так говорили, и я очень страдал. Теперь ты знаешь всё.

– Я тебя огорчила?

– Нет, не ты. Не сердись на меня, когда я говорю тебе всю правду. Дураки и мерзавцы нашептывали мне клевету, которая меня смущала. Пусть нашептывают, пока дьявол их не утащит, меня это больше не тронет. Поцелуй меня, детка. – И он заключил ее в объятия. – Напиши матери доброе письмо и пригласи ее приехать к нам в мае на недельку, и она все поймет. О Господи, уже двенадцать. До свидания.

Леди Дубелло прекрасно знала, что одержала победу и что письмо матери было для нее бесценно. Однако оно сослужило свою службу, и посему леди Дубелло больше его не перечитывала. Она тихо и с удовольствием позавтракала, проглядывая французский проспект модистки, а затем, когда время для этого окончательно созрело, села за свой письменный стол и ответила матери.

Дражайшая матушка!

Я сочла за лучшее немедленно показать твое письмо лорду Дубелло. Он сказал, что люди злы и сплетни пресечь невозможно. На тебя он ничуть не рассердился, но зовет вас с папой приехать на неделю в конце следующего месяца. Приезжайте. Двадцать третьего мы даем довольно большой званый обед. Будет его королевское высочество, и, думаю, папе интересно будет с ним познакомиться. Заметила ли ты, что очень высокие шляпки выходят из моды? Мне они никогда не нравились, и я, как только узнала, что в Париже их не носят, тут же от них отказалась. Надеюсь, ничто не помешает вам приехать.

Твоя любящая дочь

Г. Дубелло

Карлтон-Гарденс, среда

Миссис Грантли, получив письмо, сразу поняла, что ее подозрения были напрасны. Ей не пришло в голову усомниться хоть в одном прочитанном слове. Она заблуждалась и была рада, что тревога оказалась беспочвенной. И все же что-то в письме ее раздражало, хотя она сама не могла бы объяснить себе причину своей досады. Она вложила в свои строки все сердце, но в словах дочери и следов сердца не обнаруживалось. В том примирении Бога и мамоны, которому миссис Грантли так успешно обучила дочь, этот орган не требовался, и если не полностью атрофировался, то усох от долгого неупотребления.

– Думаю, мы не поедем, – сказала миссис Грантли мужу.

– О, разумеется, не поедем. Если ты хочешь в Лондон, я сниму тебе комнаты. А что до его королевского высочества!.. Я очень уважаю его королевское высочество, но не имею ни малейшего желания встречаться с ним за столом у Дубелло.

И на этом для обитателей Пламстеда все уладилось.

А куда лорд Дубелло так спешно отправился из жениной комнаты в двенадцать часов дня? Не в парк, не к Таттерсоллу, не в комитет палаты общин и даже не в эркер своего клуба. Он поехал прямиком к великому ювелиру на Ладгейт-Хилл и купил поразительное зеленое ожерелье, очень редкое и примечательное, со сверкающими зелеными подвесками и тремя рядами сверкающих зеленых камней, оправленных в золото высшей пробы, – ожерелье, весом и размерами почти не уступающее кирасе. Оно было на всех выставках и стоило баснословно много. Покуда леди Дубелло еще переодевалась к вечеру, ей принесли это с поклоном от мужа в знак восстановленного доверия. Леди Дубелло, пересчитывая камешки, внутренне торжествовала и говорила себе, что удачно разыграла свои карты.

А пока она пересчитывала камешки – знак полного примирения с мужем, бедный Плантагенет Паллисер все еще трепетал в неведении. Если бы только он мог увидеть письмо миссис Грантли, и ответ леди, и подарок лорда! Но увы, ему это было не дано, и, трясясь в своей карете к дому леди Де Курси, он дрожал от любовных надежд и трепетал от страха перед разорением. До сих он сумел прийти лишь к одному выводу: если что-нибудь делать, то немедленно. Он скажет о своей любви и будет готовиться к будущему в зависимости от полученного ответа.

Комнаты леди Де Курси уже заполнились гостями. То был первый грандиозный прием сезона, и на Портман-сквер собрался весь свет. Леди Де Курси улыбалась, как будто ее муж – сущий добряк, как будто у ее старшего сына все благополучно и