Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Без этих не обойтись по-любому. Придётся разбивать сад в тени их несвершённых свершений и тайных обид. Конечно же, знать назубок их сочинения, поскольку придётся цитировать, по два-три раза при каждом разговоре. Вообще не затыкаться, а цитировать, цитировать, цитировать… Кстати, совет: друзей маэстро критиковать нельзя, это святое. Одно неосторожное замечание может погубить всё. Ещё совет: иностранцев положено не просто критиковать, их положено ненавидеть — особенно американцев, французов и англичан. Коллег, творящих на другом языке, испанские писатели терпеть не могут, и тиснуть отрицательный отзыв на подобную публикацию ещё ни разу никому не вредило. А в целом надо побольше молчать и быть начеку. И разделять чётко, когда ты что делаешь: утром пишу, днём редактирую, вечером читаю, а, мертвецки устав, отправляюсь на дипломатический раут, на бал-маскарад, нацепив обаяние (скромное). В семнадцать лет я мечтал быть писателем. В двадцать впервые опубликовался. Сейчас мне двадцать четыре, и иногда, как посмотришь назад, кружится голова. Я прошёл длинный путь — четыре книжки, на жизнь более-менее зарабатываю литературой (правда мне мало надо — стол, книжки, компьютер). Веду еженедельную колонку в одной правой мадридской газете. Вещаю, направляю и исправляю политиков (с последним главное не переборщить). Молодёжь, желающая писать, может брать пример с меня. Кое-кто говорит, что я усовершенствованная версия Аурелио Баки. Не знаю-не знаю. (Испания болит у нас обоих, однако на данный момент у него, пожалуй, сильней.) Одни, может, и искренне, но другие затем только и говорят, чтоб я расслабился и обленился. Этого удовольствия я им не доставлю: работаю я, как и раньше, упорно и плодотворно, друзей берегу. Вот мне ещё тридцати нет, а я развернулся как майская роза и благоухаю неповторимо. Чем заканчивается то, что начинается как комедия? Триумфальным маршем, по-моему? Нет?

Эрнандо Гарсиа Леон, книжная ярмарка, Мадрид, июль 1994 года. Как всё большое, началось это во сне. Как-то, года ещё не прошло, я побывал на одном литературном сборище, поговорили о нашей болящей Испании. Посреди обычного гомона каждый, с кем я вступал в разговор (единогласие здесь исключает все подозрения), утверждал, что моя последняя книга если не самая продаваемая, то уж во всяком случае самая реально читаемая среди современных книг. Вполне возможно, продвижением её я не занимаюсь. Между тем, за занавесом хвалебных речей шевелилось что-то непонятное. Равные мне по положению пели дифирамбы, кто помоложе — смотрели во все глаза (маэстро!), но я всё же улавливал, что-то там притаилось, за занавесом похвалы, что-то дышит, а что — неизвестно. Прикинул я так и эдак, но остался в неведении. Прошёл месяц. Сижу в аэропорту, жду самолёта (вырваться хоть ненадолго из нашей болезной), подходят трое молодых людей, рослые, голубоглазые, и заявляют, последняя книга моя их перевернула. Занятно, хотя, в общем, не первый раз ко мне с такими словами подходят. Сажусь на свой самолёт, в Риме пересадка. В duty free замечаю, на меня не отрываясь смотрит мужчина с интересной наружностью. Австрияк по имени Германн Кюнст, летит в командировку (я уж не стал спрашивать, чем он занимается) — прочитал мою книгу (надо полагать, по-испански, потому что в переводе на немецкий, насколько я знаю, она ещё не вышла), желает получить автограф. От похвал я не знал, куда деться. Прилетаю в Непал, приезжаю в гостиницу, там парнишка лет, скажем, пятнадцати: простите, вы не Эрнандо Гарсиа Леон? Да, говорю, он, и стал уже шарить в карманах на чай ему дать, а парнишка так и заливается, какой он горячий мой почитатель, и прежде чем я успеваю опомниться, я уже подписываю ему зачитанный в пух и прах томик «Между быками и ангелами» — если точнее, восьмое испанское издание 1986-го года. К сожалению, тут одна неприятность вышла, сейчас не буду рассказывать, поэтому я отвлёкся, так никогда и не выяснил, какими судьбами моя книга попала в руки к этому пареньку. В ту ночь мне приснился Иоанн Креститель. Обезглавленный приблизился к моему гостиничному ложу и произнёс: езжай, Эрнандо, в Непал, и откроешь для себя страницы чудесной книги. Но я уже в Непале, — возразил я получленораздельно, как делается во сне. Иоанн же упорствовал: езжай, Эрнандо, в Непал, и далее по тексту, — ну точно как мой импресарио. Утром я всё это благополучно забыл. Забрался в Катманду в юры и совершенно случайно столкнулся с тургруппой своих же, испанцев. Меня опознали. Я, в одиночестве (уточнять даже излишне), сидел на камне, о чём-то задумался, ну, тут посыпались обычные вопросы-ответы, всё как в телевизоре. Жажда знаний у моих соотечественников обнаружилась неутолимая, аппетит к сведениям — волчий. Подписывал всем всё налево-направо. Вернулся в гостиницу, лёг — снова Креститель, но в этот раз с авторитетным довеском. С ним был ещё один, тенью стоял на небольшом расстоянии, пока Иоанн излагал. Излагал же примерно всё то же самое: очень настаивал, чтобы я съездил в Непал, и заманивал книгой, достойной мастера с бойким пером. И так повторялось чуть ли не каждую ночь, пока я был в Азии. Вернулся в Мадрид и после неизбежной, стиснув зубы, раздачи интервью сбежал в Орехуэла-де-Арганда — это маленькая деревушка в горах, куда я удалился со здоровым намерением предаться творческому труду. Снова приснился Иоанн Креститель. Хватит, Эрнандо, достаточно, сказали себе посреди сна и колоссальным усилием воли, на которое способны лишь люди, побывавшие в экстремальных ситуациях, пробудился. Комната стояла погруженная в плодоносную тишину кастильской ночи. Я открыл окно и набрал в грудь чистого горного воздуху, не сожалея о той далёкой эпохе, в которой выкуривал две пачки в день, но мимолётно подумав, что затянуться сейчас сигаретой было бы очень неплохо. Как человек, экономящий время, я сел просмотреть кое-какие бумажки, дописать пару писем, набросать план к статье и заметки для лекций — отдать ту немалую дань, что взимает известность. Завистники и неудачники, чьи тиражи не превышают тысячи экземпляров, о ней и понятия не имеют. Потом снова лёг в постель и, как со мной бывает, немедленно заснул. В темноте, сошедшей с картин Сурбарана[121], возник Иоанн Креститель и посмотрел мне в глаза. Он кивнул и сказал: я тебя оставляю, Эрнандо, но не одного. Я смотрел, как пейзаж постепенно светлеет, как будто легчайшее дуновение ветра или дыхание ангелов разгоняют туман и тьму, хоть по-прежнему освещение, я бы сказал, траурно-предрассветное. В глубине, метрах в трёх от моей кровати, рядом с утёсом, терпеливо стояла замотанная во что-то тень. Кто ты? — спросил я. Голос мой дрогнул. Сейчас разрыдаюсь,