Последняя спичка - Мари Варей

события. Таким же образом она поступала и с Габриэлем: ждала с ангельским терпением, когда он возьмет инициативу в их отношениях на себя. Ни разу Зоэ даже не намекнула на то, чтобы съехаться, увидеться с его родственниками или познакомить его со своими, лишь изредка она как бы невзначай забывала у него дома зубную щетку или пробник своих духов в надежде, что это вызовет у него приятные воспоминания, когда он обнаружит их на раковине в ванной. В следующую их встречу он неизменно возвращал ей «забытое» в холщовой сумке из супермаркета «Монопри». Зоэ благодарила его с вежливой улыбкой и болью в сердце. Будучи джентльменом, он обычно отдавал ей вещи вместе с сумкой.

Как-то раз в ирландском пабе во время празднования Дня святого Патрика один знакомый Габриэля в самый разгар беседы о пользе интервального голодания доверительно сказал Зоэ:

— Зоэ, брось Габриэля, пока не поздно, он же fucked up[8] на всю голову, ты никогда не будешь счастлива с ним.

Зоэ, одетая, как подобает случаю, с ног до головы в ирландский зеленый, была ошеломлена. Она так и застыла с пивом в руке, не зная что сказать в ответ собеседнику, и тот расценил ее молчание как призыв продолжить свою речь.

— Не знаю, в курсе ли ты, но он не хочет детей. Ни с одной девушкой его отношения не длились больше полугода и всегда заканчивались плохо.

Зоэ пришла в себя и спокойно ответила:

— Я не дура и сама способна решать, с кем мне встречаться, а с кем — нет. А что касается детей, меня это не волнует: я и сама не могу их иметь.

Преданная Габриэлю, она взяла свой бокал с барной стойки и с гордым видом переместилась подальше от доброжелателя. Не желая расстраивать моего брата, этот разговор она передавать ему не стала и вскоре забыла о странном предупреждении.

На самом деле Зоэ ничего толком не знала о Габриэле, она знала только то, что почувствовала при их первом поцелуе и что накрепко запечатлелось в ее сердце: они были созданы друг для друга. Зоэ во всем, даже в самых несущественных деталях, видела знаки. К их сходству в плане бездетной жизни добавилось общее пристрастие к вишневому йогурту и комиксам Готлиба, а еще оба терпеть не могли книги по саморазвитию и общественный транспорт. Эти аргументы уравновешивали нелюбовь Габриэля к серьезным отношениям, его кажущуюся безэмоциональность и полное нежелание рассказывать о своем прошлом или своей семье.

Габриэль и Зоэ гуляли, взявшись за руки, вдоль Сены, ходили в кино, пробовали еду в разных ресторанчиках по всему Парижу, в основном с вьетнамской кухней, поскольку ее любила Зоэ. Им действительно было хорошо вместе, даже когда между ними повисала тишина. Рядом с Габриэлем у Зоэ не возникало желания казаться другой, не той, какой она была на самом деле. А вот у Габриэля… Скажем, он показывал себя ей с лучшей стороны, об остальном — не то чтобы лгал, но всегда умалчивал. Зоэ восхищала его. Она поражала Габриэля своим задором, жизнелюбием, улыбчивостью. Черно-белый фильм его жизни она превращала в цветной. Если Зоэ была рядом, он рисовал так вдохновенно, как никогда. Порой он ловил себя на том, что любуется голубизной неба и планирует будущее вне той тюрьмы, в которой его держало наше прошлое.

Зоэ попросила Габриэля перекрасить ее плохо отапливаемую квартиру-студию на Райской улице. И он согласился: мансардный потолок превратился в звездное небо, в ванной комнате появились зеленые пенистые волны, а в углу, где располагалась кухня, — цветущий вишневый сад. Последний пункт особо привлек мое внимание, когда он мне об этом рассказывал. Габриэль питал глубокую ненависть к деревьям, лесу и к природе вообще. Это как-то было связано со странным витражом на лестнице родительского дома. Не помню, как именно. Но когда-нибудь вспомню. На бумаге он рисует всякие деревья, пытаясь избавиться от мыслей о них, но я никогда не подумала бы, что он станет спать рядом с лесом, пусть и нарисованным им самим на стене кухоньки. А Зоэ была в восторге и даже не задумывалась о том, что оригинальные работы Габриэля Манчини на стенах ее квартиры, оцени их эксперт, значительно повысили бы стоимость жилища.

Воскресными вечерами они устраивались на кровати у Зоэ, вдвоем под одним одеялом в синий горошек, ставили на ночной столик чашки с ромашковым чаем и читали — ни дать ни взять парочка стариков. Габриэль временами задавался вопросом, каким образом он позволил ситуации зайти так далеко, и в этот момент чувствовал, как у него внутри поднимается тревога, а на лбу выступают капельки пота. Зоэ переворачивала страницу, поднимала голову, ловила странный взгляд моего брата, улыбалась ему и возвращалась к чтению своего романа. В такие минуты у Габриэля в голове пролетала мысль, что он может надеяться на что-то вроде искупления. Он представлял себе, как рассказывает Зоэ о том, каким образом детство повлияло на всю его жизнь, о мраке, завладевшем его днями, о своих панических атаках, о хронической депрессии, о том, что так и не преодолел стадию гнева. Позже, глядя на свое отражение в зеркале, пока умывался и чистил зубы, он замечал, насколько стал похож на отца, отчего у него мутилось в голове. Найди он тогда в себе смелость открыться Зоэ, возможно, все обернулось бы не так плохо. Татуировка на его руке, «трое из четырех», служила ему ежедневным напоминанием о вычитанной в какой-то газете статистике: трое детей из четырех, рожденных в семье, где процветало домашнее насилие, становятся либо мучителями, либо их жертвами. Он прекрасно понимал, что из-за своего пола, скорее, может оказаться среди извергов, чем среди жертв. Его шансы пополнить эту статистику: три к четырем. Риск огромен, и он поклялся сам себе никогда не идти на него. Габриэль сделал эту татуировку, чтобы не забывать о склонности к насилию, которая заложена в нем генами и воспитанием, высечена острым резцом где-то у него внутри, как на надгробии, и он не имеет права заставлять Зоэ или кого бы то ни было страдать от последствий этой его склонности.

Как Зоэ удалось понять Габриэля? Мой брат жил с тягостным чувством, сознавая, что худшее может произойти внезапно, в момент, когда меньше всего этого ожидаешь. Повзрослев, он, разумеется, научился в какой-то мере контролировать свою тревогу. Он принимал лекарства, созванивался со своим психотерапевтом, постоянно занимался спортом, бегал марафоны и лупил по боксерским грушам в спортклубах, чтобы выплескивать вновь и вновь поднимающуюся в нем ярость. Но прежде всего Габриэль