Искус - Дарья Промч

Здесь я чувствовала и землю, и свои корни в ней. Мы все рождались узниками этих земель, их невольными слугами. Шутка ли, а отсюда никто никогда не уезжал. Никто и никогда. И мне ли под силу сломить этот рок, разорвать притяжение, нарушить негласный закон? Мне ли, девочке, боящейся собственной тени в собственном дому? Обряд с Симоном был назначен на август, но это лето выжигало траву солнцем так яростно, что она пожелтела и высохла до срока.

Пока мужчины были на совете, женщины собрали всё ценное, что было у них, сложили дары в корзины и отправились на гору к старухе, внучке шамана. Моя мать не пошла вместе со всеми, но отдала обручальное кольцо. Угроза нависла над всеми нами, и я слышала её неровное дыхание.

Старуха, живущая на горе, никогда не спускалась к воде; у неё не было детей, поговаривали, что у неё нет мочек ушей. Но никто не знал, что с ними стало.

Мужчины вернулись с совета, так и не приняв никакого решения. Симон был удручён. Мы сидели на берегу, он грыз ноготь большого пальца (что было явным признаком волнения) и словно не замечал меня.

Женщины воротились от старухи спустя три дня, их лица были вычернены бессонницей, под глазами залегли тяжёлые круги, но сами глаза горели какой-то безумной решительностью и силой. Сказано было им следующее: всю мёртвую рыбу надо выловить и захоронить в чёрной земле за городским кладбищем. Все мужчины, мальчики и старики должны уйти в море на неделю, взяв с собой только воду, и молить море о пощаде. На седьмой день они должны опустить сети, и всю рыбу, что поймают, в тот же вечер пусть отдадут женщинам, чтобы те зажарили её. И да случится всеобщий праздник на берегу – только тогда море может простить вам ту молодую жизнь, что вы губите.

О какой жизни шла речь – вот о чём думала я, не переставая.

Думала, стоя рядом с плачущими женщинами, когда провожала Симона и отца. Думала всю неделю, зачёрпывая воду, вылавливая дохлых мальков. Думала, когда ветер сносил деревья, а женщины молились за мужчин. Я вовсе не боялась за Симона. И, чтобы быть честной, должна признать, что дело было вовсе не в том, что я верила в слова старухи. И не в том, что небо оберегало его. Я просто не боялась.

Я думала об этих словах ночами, сминая мокрую простынь. Думала утрами, приходящими вслед за беспокойными восходами. Думала, когда закапывала рыбу в небывало чёрную землю. И не могла найти ответа. В эту странную неделю блюз, казалось, навсегда оставил меня. И это тоже лишало меня сна.

Наконец наступил долгожданный седьмой день. Все мы сели на берегу. Сильные и слабые, красивые и уродливые, молодые и совсем дряхлые – все мы олицетворяли собой волю и ожидание. Все мы походили на вдов, сумасшедших вдов, не дождавшихся мёртвых мужей с войны.

Солнце жгло волосы, песок становился невыносимо горячим. Иссушаемая собственными догадками, я едва слышно спросила у соседки, почему старуха не может просто спасти ту самую молодую жизнь, о которой она говорит. «У каждого свой путь, нельзя мешать», – тихо ответила мне женщина.

В моей голове эта история не складывалась. Ведь если кто-то губит жизнь, почему кому-то не спасти её? И где же он, мой блюз?

Первая лодка появилась раньше, чем солнце начало садиться. К закату вернулись все. Исхудавшие и усталые, мужчины храбрились и громко шутили. Возвратился живым даже безвозрастный старик, живущий на окраине города, хотя, говорят, он сумасшедший и совсем слабый; никто не знает, как ему удаётся прокормиться. Ещё говорят, что он убил жену и детей в приступе безумия, но было это так давно, что никто не может сказать наверняка, была ли у него вообще семья.

Симон отдал свою рыбу мне, и я предложила ему поспать у нас дома. Он завалился на мою постель, как был, в одежде, и захрапел. Дом наполнился чужим резким запахом. Стараясь не обращать на это внимания, я вышла на улицу и принялась вместе с мамой за разделывание рыбы. Отец не спал. Он, обессилевший и потерянный, пил вино из бутылки и читал устаревшие газеты, лежащие на столе. Действительно, что там творилось с курсом валюты всю эту проклятую неделю?

Паскаль

Рыбы было много. И я не знала половины названий, но эти трепещущие тела, лежавшие в мутной бурой воде, были для меня, для всех нас, надеждой на будущее.

К моим рукам прилипали их блестящие прозрачные чешуйки. Я начала с самых мелких рыбёшек, но мой взгляд постоянно спотыкался об огромную чёрную рыбину, едва подёргивающую хвостом. Мне вдруг захотелось избавить её от этих незаслуженных мучений, я бросила возню с мелкими и одним уверенным движением вскрыла ей брюхо. Мои руки наполнились её внутренностями: пузырь, кишки. И среди всего этого наконец омертвевшего содержимого я нащупала что-то твёрдое, шарообразное. Рыбы больше не били хвостами, ветер скользил по моим щекам; я слышала тот шум песка, который бывает, когда ныряешь с головой, голос песка и камней. Руки будто бы перестали меня слушаться, но нервно и механически выуживали этот непонятный шарик из слизи и мяса. Нет, я не верю в это. Вовсе. Глупости. Или чудо? Нет, дудки. Перед глазами чёрно-белыми кадрами плыли её лицо, глаза, волосы, плечи, руки, тяжёлая вода, отчаянное падение того маленького серебристого катышка с номером её телефона, потом ещё медленнее, бегущей строкой, те цифры, начертанные её левой рукой, которые я так и не смогла вырезать из памяти, умертвить в себе так же легко, как этих рыб. В тишине загнусавил саксофон, подхватываемый роялем. Да. Блюз вернулся, заполнил мою голову, начал уверенно вытеснять из неё всё содержимое. У меня из рук выпал нож, непонятная находка, то, что некогда было рыбой. Стало темно и тихо. И, наконец, нестрашно.

Где-то всё это уже было, с кем-то случалось, кого-то порабощало, кого-то убивало. В голове крутилось глубоко затерянное, отбракованное со временем воспоминание про небывалую, сказочную историю, в которой рыба, огромная, точно кит, но, конечно, меньше, заглатывала кого-то отчаянного и несчастного. И сколько вода несла эту жуткую рыбину, огибая камни и мостки, пирсы и сети, столько и несся в её тёмном, холодном, скользком животе этот некто. Некто, на которого я с каждым днём становилась всё больше похожа. Полная потеря управления собственной жизнью, этакая безоговорочная капитуляция из неё. Ноги подкосились, и я начала падать, утаскивая за собой таз с требухой. Медленно, так неправдоподобно медленно