Перелом. Книга 2 - Болеслав Михайлович Маркевич

Там по этому случаю устроена ему была даже комическая овация. Monsieur Lecourt, известный там один жуир. произнес ему поздравительную речь, после чего счастливого жениха напоили шампанским до положения риз и отвезли к цыганам, где он и проспал до позднего вечера следующего дня.

– 14-Le pauvre homme! – произнесла Ольга Елпидифоровна, подражая голосу Augustine Brohan в этом месте мольеровского Тартюфа. – Но belle-maman, это такая прелесть! Pour faire niche a «Basile mon fils»-14, она грозит ему мифическим нарождением на свет маленьких Зяблиных…

Ашанин расхохотался:

– Он ее надует самым жестоким образом.

– Браку этому никогда не быть, – сказала она, сжав брови.

– Вы думаете?

– Уверена.

– Из чего вы это заключаете?

– Из ее дурацкой натуры… Я вам говорила, что писала ей вчера…

– Да…

– Ну так вот!

– Не понимаю княгиня, о чем писали вы ей?

Она вдруг заалела вся и махнула рукой:

– Ах, пожалуйста, не спрашивайте… Мне гадко говорить об этом!.. Узнаете!..

Грохот экипажа, подъехавшего в эту минуту к крыльцу домика, заставил их обоих обернуться на окно.

– Факирский, – промолвила княгиня, – и с ним еще кто-то военный.

– Двоюродный мой брат, Блинов, с которым мы приехали сюда из его деревни… Это он отыскивает меня по городу, – засмеялся Ашанин, – позволите ли вы мне его вам представить? Он очень глуп, начитан и либерал первой руки.

– Пожалуйста! Просите их обоих войти!..

Ашанин побежал встречать приезжих в переднюю.

VIII

И счастлив, кто неведом был

В сие комическое время1.

Щербина.

Sag mir, warum dich keine Zeitung freut?

– Ich Lbe sie nicht, sie dienen der Zeit2.

Göthe.

Подполковник Блинов был малый лет под тридцать, рослый, здоровый, с густым лесом темных волос, подчесанных вверх a la huguenot3, и приятными чертами свежего лица… Выражение его карих, несколько на выкате глаз, его движения и речь исполнены были той несколько наивной, но искреннейшей самоуверенности, которая составляла в эту эпоху как бы отличительную черту воспитанников заведения, в котором он получил высшее военное образование. «Я – последнее слово науки, я – носитель высших идей», – словно так и веяло от всей его наружности, начиная с зевсовых бровей и кончая серебряным аксельбантом.

Он бойко, с ловкостью, вполне соответствовавшею этой его глубокой вере в себя, раскланялся пред хозяйкой, опустился на указанный ею стул и голосом, «шуму вод подобным», отчеканивавшим будто молотом каждое из произносимых им слов, заявил ей о «своей благодарности року, доставившему ему случай быть представленным ей, так как это составляло всегда предмет ого желания еще в Петербурге, где он в театрах издаля не раз имел возможность изучать характер ее красоты».

– «Изучать» даже? – насмешливо заметила она.

– Непременно-с! – отрезал он и, строго взглянув на нее, отпустил соника: – красота – необходимая функция и неизбежный ингредиент в жизненном процессе человеческих обществ. Ее устранить нельзя; она имеет неопровержимо воспитующее значение, и в синтезе будущего лучшего общества, регулированного на началах чистого разума, она уже на совершенно реальной почве займет несомненно то место утешительницы человеческих скорбей, которое, – он презрительно усмехнулся, – в течение восемнадцати веков темное человечество предоставляло сентиментально-буржуазным басням христианства.

Он видимо повеселел, заявив свой такой решительный символ веры, тряхнул эполетом и взглянул ей прямо в лицо:

– Я весь принадлежу убеждениями к этому близкому, надеюсь, будущему, княгиня, – галантно отпустил он.

Он ей показался очень забавен:

– Это прелестно, – расхохоталась она, – но какой же вы идеалист!

Блинов весь даже вспыхнул:

– Княгиня, чем я заслужил такой упрек? – проговорил он, кисло улыбаясь.

– Упрек? Нисколько! Вы сейчас разбранили христианство за его веру в будущее и тут же объявляете, что и сами вы живете будущим… Разве это не идеализм опять?

– Да-с, но только там – небо, то есть – чистейшая ерунда, а я разумею все ту же, земную — иной не допускаю – жизнь человеческих обществ, просветленную в этом ближайшем будущем свободой и наукой, всемогущими владыками новых времен. Я стою на совершенно реальной почве, – повторил он с видимым удовольствием только что пущенный в те дни новый термин – и давно порешил с мифами, княгиня.

Она прикусила иронически губу:

– Так вы ждете царства… чего бишь? ну, да все равно!.. А пока, что же вы делаете?

– Как изволите видеть, – усмехнулся свысока подполковник и небрежным движением руки показал на свой мундир, – ношу вот эту ливрею… а в настоящую минуту, – как бы нехотя промолвил он, – занимался весьма скучным делом, а именно: урегулированием моих отношений с сельским людом, само собой весьма невежественным, с которым поставила меня в юридическое столкновение одна наследованная мной земля.

– «У-ре-гу-лирование», – как бы с трудом произнося это слово, – это попросту как же сказать? – спросила княгиня самым добродушным тоном.

– Официально это называется «уставною грамотой», – уронил он.

Она повела головой: поняла, мол.

– Вы здешний помещик?

– Земле-вла-делец, – протянул Блинов, поправляя ее, и снисходительно засмеялся, – развитому человеку в наше время достаточно уже тяжело быть собственником, чтоб иметь право по крайней мере протестовать против клички, столь тесно связанной с понятием о рабовладении… Я наследовал кое-каким куском земли от дяди, умершего на мое счастие, уже после упразднения плантаторства в нашем любезном отечестве.

– И приехали сюда по этому случаю?.. Долго думаете вы здесь остаться?

– Да вот-с, как кажется, приходит к концу. Я думал тотчас же и вернуться к месту моего служения… Но теперь, чувствую, не буду иметь духа спешить, – заключил он уже с самым убийственным взглядом по ее адресу.

– Люблю, по крайней мере откровенно! – расхохоталась она на это изо всей мочи.

Он поглядел на нее с видимым недоумением: мысль о том, что он мог кому-либо служить предметом забавы, и в голову ему, разумеется, прийти не могла…

Ашанин между тем занимался Факирским. Странно было ему видеть бывшего, каким он его знал, восторженного студента в этом полицейском мундире. Он отвел его в сторону, к окну, дружески пожимая ему руку и глядя ему в лицо с радушною улыбкой и невольно прорывавшимся вопросительным выражением во взгляде. Тот понял и слабо усмехнулся в свою очередь. Они уселись.

– Да-с, не правда ли, не ждали вы встретить меня в этом виде? – начал прямо Факирский. – Исправники… Чрез десять лет интервала преемник Елпидифора Павловича Акулина, помните его? – прошептал он, наклоняясь к собеседнику, чтобы не быть слышанным хозяйкой. – И даже ее по нужде, по собственной охоте. Служил чиновником особых поручений при губернаторе, назначался советником губернского правления; не захотел и попросился сюда… Вас удивляет, вероятно?

– Н-нет,