Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

их; трезвая и рассудительная, она осуждала чрезмерную чувствительность, даже если речь шла о благих намерениях. С тех пор ей не раз приходилось пресекать набожное рвение Анжелики и особенно вошедшее у той в привычку стремление творить милосердие. Святой Франциск обвенчался с бедностью, Юлиан называл бедняков своими господами, Гервасий и Протасий[54] омывали им ноги, Мартин[55] разделил с ними свой плащ. И девочка, следуя примеру святой Лючии, хотела продать все свое имущество, чтобы раздать беднякам. Сначала она раздарила свои личные вещи, а затем принялась опустошать дом. Но хуже всего было то, что она щедрой рукой помогала без разбора всем подряд, в том числе и недостойным людям. Вечером на следующий день после первого причастия Анжелику укорили за то, что она бросила из окна полотенце проходившей мимо пьянчужке, а девочка по старой привычке яростно возражала и грубила. Затем, опомнившись, пристыженная, слегла и не вставала с постели целых три дня.

Шли недели, месяцы. Через два года Анжелике исполнилось четырнадцать, она становилась женщиной. При чтении Золотой легенды в ушах у нее звенело, в тонких голубых жилках на висках пульсировала кровь; теперь она преисполнилась братской нежности к девственницам.

Девственницы – сестры ангелов, это всеблагость, поражение дьявола, всевластие веры. Целомудрие несет благодать, оно – непобедимое совершенство. Святой Дух наделил Лючию таким огромным весом, что тысяча человек и пять пар волов не смогли затащить ее в непотребный дом по приказанию проконсула. Наставник, который попытался обнять Анастасию, ослеп. В мучениях душевная чистота девственниц вырывается наружу, их ослепительно-белая плоть, которую вспарывают железной скребницей, вместо крови источает потоки млека. Десятикратно повторяется в книге легенда о девушке-христианке, которая, убежав от родных, пытается скрыться, переодевшись монахом, но новоявленного монаха обвиняют в том, что он соблазнил соседскую девушку. Юная христианка страдает от клеветы, но не пытается оправдаться, а затем вдруг открывается, кто она, и невинность торжествует. Святая Евгения[56] предстает перед судьей, узнает в нем своего отца и, разорвав рясу, открывается ему. Извечная борьба за целомудрие возобновляется снова и снова, и на пути девственниц всегда произрастают тернии. Святые в своей премудрости также испытывают страх перед женщиной. Мирская жизнь усеяна ловушками, и отшельники удаляются в пустыню, где нет женщин. Они отчаянно борются с соблазнами, бичуют себя, бросаются нагими в колючие заросли или на снег. Один из них, помогая своей матери перейти вброд речку, обернул руку плащом, чтобы не касаться женской плоти. A связанный мученик, которого пытается соблазнить некая девица, откусывает свой язык и выплевывает ей в лицо. Святой Франциск утверждает, что главный его враг – это собственное тело. Святой Бернард кричит: «Вор! Держи вора!», защищаясь от соблазнявшей его женщины, своей хозяйки. Когда женщина, которой папа Лев дал просфору, поцеловала ему руку, он отсек себе кисть, но Дева Мария вернула ее, и запястье срослось. Все святые угодники восхваляют расставание супругов. Святой Алексей был, как известно, богатым человеком; женившись, он повелел супруге хранить целомудрие и навсегда удалился. Святые сочетаются браком лишь накануне смерти. Юстина, терзаемая чувством к Киприану, противится ему, обращает его в истинную веру и идет с ним на казнь. Цецилия, которую возлюбил ангел, вечером, накануне брачной ночи, открывает тайну своему супругу Валериану, и тот готов отказаться от плотских утех и пройти обряд крещения, если узрит этого ангела. И вот в опочивальне он видит, что Цецилия разговаривает с ангелом, а в руках у того два венка из роз; один венок ангел отдает Цецилии, а другой Валериану со словами: «Храните незапятнанными венцы сердца и тела своего». Смерть сильнее, чем любовь, это вызов существованию. Святой Иларий[57], не желая выдавать свою дочь Апию замуж, молится, чтобы Господь призвал ее на небо; девушка умирает, и теперь ее мать просит Илария, чтобы и ее тоже призвал Всевышний; и это желание было исполнено. Сама Дева Мария отнимает у девушек женихов. Так, стоило вступить в борьбу Деве, и дворянин, родственник венгерского короля, отказался от девушки дивной красоты, когда вдруг ему явилась Богоматерь и сказала: «Если я так прекрасна, как ты говоришь, то отчего же ты оставляешь меня ради другой?» И он посвятил себя служению Деве Марии.

Среди всех этих святых у Анжелики были свои любимцы, те, кто тронул ее сердце, тронул настолько, что ей захотелось исправиться. Мудрая Екатерина[58], рожденная в пурпуре, поразила Анжелику тем, что в свои восемнадцать лет в совершенстве постигла многие науки. Вступив в спор с полусотней риторов и грамматистов, которых выставил против нее император Максимин, она парировала все доводы, заставив их замолкнуть. Они были ошеломлены и, не зная, что сказать, не произнесли ни слова. Император обвинил мудрецов в столь позорном поражении. Но все пятьдесят мужей заявили, что признают правоту девицы и примут крещение. И когда тиран услышал это, то, обуреваемый гневом, повелел сжечь их на костре посреди города. По мнению Анжелики, Екатерина была наделена не только красотой, но и в равной степени непобедимой ученостью и горделивой, сияющей мудростью; девочка хотела уподобиться этой святой, чтобы обращать людей в истинную веру и чтобы перед казнью голубка приносила ей в темницу еду.

Но постоянным источником вдохновения для Анжелики была прежде всего Елизавета[59], дочь венгерского короля. При каждой своей бунтарской выходке, когда упрямство брало верх над благоразумием, девочка вспоминала о достойной подражания мягкости и простоте Елизаветы; та уже в пятилетнем возрасте была набожной, отказывалась от игр, спала на голой земле, чтобы воздать почести Богу, позднее, повинуясь воле отца, сочеталась браком с ландграфом Тюрингии, который унижал и оскорблял ее, но она принимала все с улыбкой, хотя ночами горько плакала, а когда овдовела и была изгнана из своих владений, даже в нищете благочестивая Елизавета была счастлива. Ее одежда была такой поношенной, что серый плащ был снизу надставлен сукном другого цвета. Рукава блузы были порваны и залатаны совсем другой тканью. Король, ее отец, послал на поиски Елизаветы некоего графа. И когда граф увидел ее в таком одеянии и в таком виде, он опечалился и с удивлением воскликнул: «Никогда доселе дочь короля не являлась в подобном одеянии, никогда не бралась за прялку!» Елизавета являла пример абсолютного христианского смирения, она делила с нищими кусок черного хлеба, без отвращения перевязывала их раны, носила грубошерстную одежду, спала на земле, ходила босиком. Сколько раз ей доводилось мыть и кухонные плошки, и церковные сосуды, а прячась от слуг, чтобы ее не прогнали, она повторяла: «Ежели