Живописец душ - Ильдефонсо Фальконес де Сьерра

с чего и началось его падение; оставил позади новую, строящуюся церковь Святой Анны, монастырь и старую церковь и вышел к началу улицы Бертрельянс, где жила его мать. Возчик крикнул, чтобы он посторонился, но Далмау стоял неподвижно, не смея вступить в проулок, где, если раскинуть руки, можно было коснуться фасадов стоящих друг против друга домов; проникнуть в это гнетущее пространство, где здания нависают над человеком, скрывая солнце и не пропуская ветер, означало вернуться домой. Возчик настаивал, он торопился. Далмау услышал его, прижался к стене какой-то постройки на улице Святой Анны, более широкой. Потом стал снова смотреть вперед. Там, на той улице, все его знали: супружеская пара, владевшая галантерейной лавкой, хотя, наверное, там уже заправляет их сын. Детьми они тысячу раз играли здесь вместе. И плотник из этой вот мастерской мог его узнать, и булочник, и цирюльник, и содержатель таверны, и многие другие… Он испугался, что имя его вот-вот прозвучит, отдаваясь от стены к стене, как крики и даже обычные разговоры, но никто его не окликнул. Может быть, старая одежда, подобающая рабочему, худоба, длинные волосы и борода, все еще редкая, скрывали от соседей того Далмау, которого они знали, а может быть, их смущали апатия и меланхолия, какими был проникнут весь его облик.

Он ходил кругами, глаз не сводя с переулка своего детства. На строительстве новой церкви Святой Анны кипела жизнь, сновали туда-сюда прихожане и нищие, ищущие приюта; эту дорогу выбирали барселонцы, чтобы попасть в старый город, и слушатели вечерних курсов направлялись к монастырским постройкам на занятия; все это позволяло Далмау, смешиваясь с толпой, сколько угодно ходить взад и вперед, но ни разу не осмелился он пройти на улицу Бертрельянс и подняться в квартиру матери. Воспоминание о том, как он ударил Хосефу, было невыносимо; думая об этом, Далмау закрывал глаза и отчаянно мотал головой. Может быть, она и простит, но молить о таком великодушии ему было стыдно. Как он мог совершить подобное?

«Ла Воладора». Так называлась таверна, такая узкая, что между столами, придвинутыми к стене, и стойкой мог поместиться только один человек. Липкий пол, липкие стены; кислый уксусный запах, исходящий из двери, мимо которой Далмау проходил уже несколько раз, вспоминая, как в детстве и юности бегал сюда с графином за вином к обеду. Давид – вот как звали хозяина таверны. Любезный, разговорчивый. Сомнение, чувство унижения, бесчестья, овладевшее им, напомнили телу, как разрешались такие проблемы несколько месяцев назад. Далмау задрожал в неодолимом пароксизме и невольно застыл перед дверью «Ла Воладоры». Два, три стакана, и все пройдет: чувство вины затмится. Один, всего один стакан придаст ему храбрости, которой так не хватает для того, чтобы подняться к матери и попросить прощения. Он сделал шаг к двери, но остановился на пороге. Ему нельзя. Он не должен. «В этот капкан я больше не попадусь», – всего лишь вчера пообещал он trinxeraire, которая спасла ему жизнь. Холодное море, пинки моряков, лай собак, насмешки детей… Далмау сжал кулаки, развернулся и твердым шагом направился к дому, где был рожден.

– Далмау? – Он обернулся, этот голос он никак не ожидал услышать: Эмма! Сердце затрепетало при виде нее. – Это ты? – осведомилась она, сделав шаг навстречу, чтобы поближе его рассмотреть; во взгляде ее читалось удивление. – Мы… мы думали, ты умер, – объявила она и внезапно подалась назад, будто вдруг нахлынули горькие воспоминания. – Что ты здесь делаешь? – спросила холодно, враждебно.

Она выглядела усталой, но по-прежнему была красивая, статная. Прямо источала чувственность. Даже в толпе, среди зловония улиц Далмау, кажется, узнал ее запах, тот самый, какой он вдыхал, положив ей голову на живот… и облизывая пониже. Попытался улыбнуться. Первоначальное удивление уступало место другим чувствам, которые на миг лишили его дара речи. Он был так рад ее видеть, что готов был стерпеть все, что она ему скажет, любое обвинение из уст женщины, которую он не смог позабыть.

– Что с тобой? – Эмма глядела исподлобья, говорила резко, разрушая чары, под которые он на мгновение подпал.

Далмау стер улыбку с лица; от резкого тона Эммы, как от пощечины, стерлись и пропали блаженные ощущения, только-только проникшие в душу; зато возникло ясное осознание того, что ее тело, ее желания, ее любовь принадлежат теперь другому мужчине.

Два человека прошли между ними, стоящими у входа в переулок Бертрельянс, словно проложив путь, по которому проследовали другие, разрывая хрупкие узы, какие еще могли бы их соединить.

– Я пришел повидаться с матерью, – проговорил Далмау серьезно, улучив момент, когда никто не проходил между ними. – Мне нужно, чтобы она меня простила.

– Козел! – набросилась на него Эмма.

– Следите за языком! – сделал замечание какой-то мужчина, направлявшийся в церковь.

– Шли бы вы к черту! – обозлилась Эмма.

Мужчина обернулся было, но прежде, чем Далмау смог вмешаться, Эмма взглянула на моралиста так свирепо, что тот решил не создавать себе проблем и пошел своей дорогой. От Далмау не укрылось, что Эмма на взводе, будто его появление распалило ее, разожгло ярость.

– Прощения пришел просить? – продолжала Эмма с той же злостью, но уже обращаясь к Далмау. – За что именно? Ты ее оскорбил, поднял на нее руку, украл все, что у нее было. Ты исчез, и она выстрадала твою смерть без похорон, без могилы; мало того, проклятый ханжа, сукин сын твой учитель вчинил ей иск, потребовал вернуть деньги, которые одолжил, чтобы освободить тебя от военной службы, и забрал единственное, что ты оставил в доме, – швейную машинку, ту самую, такую шумную, только она позволяла Хосефе платить за квартиру, покупать еду, сохранять независимость.

Произнеся эту диатрибу, Эмма заметила, как мучительно исказилось лицо Далмау. Они не тронулись с места, но никто уже не проходил между ними, как будто возникшее напряжение создавало барьер, который люди не осмеливались преодолеть.

– Так за