Перелом. Книга 2 - Болеслав Михайлович Маркевич

графа Деднова. Только выпади этому Блинову счастливый случай купить за бесценок после смерти соседа его одного, Крусанова, от одного из наследников десятин восемьдесят отличного луга по Оке, верстах в трех от своей межи. И как, говорю, человек он был аккуратный и не стяжательный, он, рассчитав процент на истраченный капитал, собрал своих крестьян и говорит: «Ну, вот, братцы, заместо, чтобы вам у чужих брать траву, берите теперь у меня», – и положил им за круг[70] на десять рублей менее против того, что платили они Деднову, а езды-то им туда втрое ближе. «Согласны, говорит, берите, и пользуйтесь, пока моего века хватит!» Крестьяне ему, разумеется, в ноги, благодарить… Так и косили они эти «крусановские», как и по ныне называются они, луга до самой «воли». Весной в прошлом году умирает Блинов. Достается имение его племяннику, тоже Блинову, молодому человеку, военному, – офицер он светский. Приезжает он сюда: первым делом разверстаться скорее с крестьянами, уставную грамоту составить и уехать, потому хозяйничать самому ни времени, ни охоты нет. Имение – вот у Бориса Васильича в участке. Он к нему: так и так… Борис Васильич выезжает на место, вызывает крестьян, помещика, предлагает соглашение. В имении крестьянская и помещичья земли перепутаны так, что для наделения крестьян к одному месту без промена обойтись нельзя. Блинов согласен на всякие уступки. Чтобы натянуть им до «полного надела», коноплянники свои – и те: берите, мол, развяжемся только! До того сговорчив, что по нарезке крестьянские поля под самую усадьбу его подходят, а ему во владение остается десятин 300 земли самой дрянной и неудобной…

– Это, Паша, очень великодушно! – воскликнул старший Юшков. – Прекрасный человек, должно быть, этот господин Блинов?

– Практический, – усмехнулся его брат, – «господин Блинов» рассудил, и совершенно правильно, что от пахоты в этом своем имении ему ни в каком случае большого дохода ждать нельзя, но что прибыльную статью составят для него эти луга по Оке, за которые, едва он успел сюда приехать, серпуховский купец предлагал ему с первого слова по 80 рублей за круг. Но тут и начинается история. Крестьяне объявляют претензию на эти луга. «Нам, мол, без травы, известно, не жить, мы, мол, всегда пользовались» и т. д. – «Я, говорит им Блинов, какие состоят в плане имения луговины, уступил вам все дочиста в надел; готов предоставить вам косить и в крусановских лугах, как прежде вы там косили, только, само собой, не за прежнюю цену; мне, мол, вот столько-то за эти луга теперь дают; согласны вы будете то же платить, я вам предпочтение отдам…» Но те будто не понимают и начинают ту же песню: «Нам, господин, ваше благородие, известно, коли без травы, значит, не жить, a как мы следственно всегда теми кругами пользовались…» – Не пользовались, а кортомили у покойного дяди, в аренду брали; крусановские луга, сами знаете, в план имения не входят и всегда составляли отдельную оброчную статью. Вы же получили надел полный, и на остающиеся затем во владении моем угодья никакого права не имеете…» А те свое: «Как покойный господин наш, известно, отдал нам, пока нашего века хватит…» – «Не „вашего“, а его века! – доказывает Блинов. – А я, его наследник, вам их не согласен теперь отдать за ту же цену!» – «Воля милости вашей, а как, значит, без луговой земли мы надела принимать не могим и на грамоту не согласны…» Три месяца бился с ними Борис Васильич – ничего поделать не мог!

– Д-да, научился я терпению за это время! – лениво проговорил Троекуров. Он сидел с закинутою на спинку своего деревянного стула головой и с полуприжмуренными глазами в усталой или, вернее, скучающей позе человека, которому то, что он слышит, давно успело надоесть до смерти.

– Необразование все, именно «темный народ». Жалеть его надо! – вздохнул на это смотритель.

– Не скажите! – усмехнулся в ответ Борис Васильвич. – На поверку-то выходит, что они эти луга кортомили у старика Блинова по 40 рублей за круг, косили в них на свою потребу менее половины, а остальные отдавали в аренду по 90 рублей тому же купцу, который теперь предлагает Блинову-наследнику взять у него все крусановские луга по 80 рублей. Афера, как видите, недурная, которой, пожалуй, и не «темный» человек позавидует!

Гриша Юшков, молча и сосредоточенно прислушивавшийся все время к разговору, поднял вдруг голову:

– А если господин Блинов согласится на это предложение, арендатель будет теперь с этих же крестьян даже не по 80, а уже по 100 рублей за тот же круг луга брать!

– Натурально! – ответил хладнокровно Троекуров.

Глаза студента вспыхнули:

– Вы полагаете, что так и следует?

– Ничего не полагаю, а нахожу это совершенно естественным.

– Право собственности, Гриша, – словно подсказывая оробевшему ученику на экзамене, шепнул ему дядя.

Молодой человек видимо готовился возразить, но как бы невольно повел взглядом в сторону отца и проговорил только сквозь зубы:

– Да, я это вижу!

– Что ты видишь? – спросил, спокойно глядя на него, Павел Григорьевич.

Гриша поднял на него свои голубые глаза… Минутное колебание сказалось в его чертах…

– Эксплоатацию бедного богатым, – произнес он, насколько мог, твердым голосом.

Все глаза обернулись на него. Какое-то скорбное ощущение сказалось на миг в чертах его отца, но он все так же спокойно отвечал ему:

– А в противном случае, если бы наследник Блинов оставил по-прежнему крестьян платить по 40 за круг владельцу, а сдавать ее самим тому же купцу по 90, – как бы ты это назвал, – эксплуатацией богатого бедным?

Довод этот как бы смутил молодого человека:

– Уж не знаю, только…

Мягкая, юношеская улыбка словно прорвалась вдруг и осветила на миг все его лицо:

– Ни ты, папа, ни Борис Васильевич ведь этого сами делать не стали бы!

– Очень спорно, но очень лестно! – рассмеялся Троекуров. – Интересно во всяком случае знать, из чего вы это заключаете, молодой человек? Не из того ли, что мы с вашим батюшкой старые «эстетики», как говорится теперь в ваших журналах, не способные быть «реальными» деятелями «новой жизни»?

– Нет, – с потускневшим снова взглядом ответил студент, – а потому, что в вас настолько есть честности, чтобы понимать те реальные несправедливости нынешнего общественного строя, которые опираются на писанный закон, – презрительным тоном промолвил он.

Павел Григорьевич досадливо взъерошил свои густые седоватые волосы:

– Ну «общественный строй» мы пока отложим в сторону… А насчет того, что, по-твоему, мы с Борисом Васильевичем не поступили бы так, как Блинов, то если бы, положим, ты и не ошибся, то, поверь, уж никак не потому, чтобы