Третья стадия - Люба Макаревская

Сериалы, комедии, триллеры, ток-шоу и артхаус – все это требовало концентрации внутренних сил и, значит, было ей недоступно. Просмотр порнографии превратился в утомительную игру: так было с ним, так не было, так больше не будет. Хуже всего ей становилось, если чей-то рот, руки или член отдаленно напоминали ей о нем. Тогда она думала: «Сейчас я сорвусь и наберу его номер».

Каждую ночь под ее окнами проезжает несколько машин «Скорой помощи», и всегда она думает, к кому они едут.

В конце концов с Ритой остается только классическая музыка. Ее язык вечный и темный – язык смерти, боли, любви, природы и детства. Черный космический совершенный язык, он был до Риты и будет после нее.

Ближе к зиме Рита находит странное спасение от приступов ночной паники и удушья. Она начинает слушать перед сном сохраненную в скайп запись разговора с ним, и когда через наушники его голос вливается в ее ушные раковины, ей становится легче, к ней возвращается способность спать. Спать безмятежно. Словно в мире нет «Скорых» и его отсутствия.

Она ничего не рассказывает лечащему врачу о том, что спать ей помогает только его голос, а не выписанные таблетки, она ничего не говорит об этом и на занятиях в группе.

Вместо этого она пишет ему письма и никогда не отправляет их.

Письмо номер один.

«Мне страшно».

Письмо номер два.

«Мне кажется, мой допуск к себе самой возможен только через тебя».

Письмо номер три.

«Его тело напомнило мне твое, и потому я сразу закрыла монитор, я больше не хочу тебя помнить. Я устала. На вечеринке один парень целовал меня, он долго слюнявил мой рот, это было невыносимо и совершенно отдельно от меня, хотя происходило со мной».

Письмо номер четыре.

«Мне хотелось скрыть свое тело, его складки, впадины, изгибы от всех, кроме тебя».

И все же она никогда не пишет ему о том, о чем думает в действительности. Не может написать.

Постепенно Рита перестает посещать и врача, и занятия в группе. Она много блуждает по городу, по-новому обособленному для нее, бледному и пустому, проступающему сквозь неотвратимость ноября.

Каждый день она садится в автобус и катается в нем по кругу, не выходит на конечной, а снова едет по третьему-четвертому разу, чтобы ничего не чувствовать. Почти всегда, когда Рита едет обратно, наступает начало ночи, и в автобусе мало пассажиров, и она разглядывает их. Чаще всего это подростки – беспечные и страшные в своей легкости. Они вваливаются в вагон и вместе с ними запах энергетиков, вейпа и жвачки. Рита наблюдает, как одна из девушек говорит своему парню:

– Это цикличность, цикличность.

И скользит мятным языком по его векам, у нее розовые волосы, рваная стрижка. Рита с любопытством смотрит на них секунд тридцать и отворачивается. И как во все предыдущие вечера, с ней остается темнота, движение «Скорых» в этой темноте и его голос в наушниках.

Иногда она ходит по кварталам вокруг его дома, прозрачная, как приведение. Она все время ищет спасения или притупления от своей болезненной необходимости в нем, хотя иногда ей кажется, что эта необходимость и есть она сама.

Странно, она никогда не могла ругаться матом в его присутствии, никогда не могла быть совсем развязной с ним, такой, какой ее знали некоторые друзья, но именно перед ним она всегда была открыта, как рана.

И теперь она понимает, что ей всегда нравилась эта уязвимость, которая была у нее только с ним. Даже теперь, когда с ней осталась и от нее оставалась одна сплошная пустота.

Иногда ей хочется вернуться в тот день, когда ей было пятнадцать лет и она заблудилась. Тогда ее единственной целью было найти дорогу к дому. Рите хотелось вспомнить то состояние блаженного блуждания и ясной цели вернуться к тому состоянию.

Поскольку ее блуждание больше никуда не вело, в один из дней она зашла в церковь. И, глядя на распятие, вспомнила совсем другое чувство. То, что было у нее с ним. Ощущение жизни, пульсирующее, слепое и страшное. Во рту, в руке. Она сосет его язык, вытянутый для нее, вбирает его слюну, не говорит ему:

– Мне страшно.

И потом берет его в рот, пробует его на вкус, выплевывает, касается языком. Смотрит, как по его телу проходит судорога, и снова заглатывает его член, прирастает к нему.

Если бы она могла стать животным и он мог бы превратиться в животное, то она всегда бы спала с ним в одной норе. Темной и глубокой. И никогда бы не наступала весна, не наступал бы внешний мир.

Больше ей не о чем просить то высшее или придуманное, вокруг чего возведено здание с золотыми тяжелыми куполами.

Каким становится мир, подчиненный эпидемии, ее ледяной логике? В начале декабря во время своей очередной бесконечной прогулки Рита столкнулась со старой знакомой, и первое, что она сказала ей, было:

– А ты знаешь, он болеет? У него тот самый вирус.

Рита чуть вздрогнула, быстро попрощалась, зашла в переулок, набрала его номер. Ей больше не нужно уклоняться, прятаться от себя самой. Она услышала гудки: раз, два, три, четыре. Сеть занята.

Почему она сразу не поняла, что все «Скорые» едут к нему, если они едут мимо нее?

Она вызвала такси, впервые за очень много месяцев она знала, что скажет ему, если он откроет дверь: «Я просто подумала, что „Скорая“ едет по этим невозможно скользким улицам именно к тебе».

Реквием

Твой голос в моих ушах, словно серьги,

Хлопает и сосет, нетопырь, упивающийся кровью.

Сильвия Плат. Лесбос

(Пер. Я. Пробштейна)

– Если ты можешь отпустить меня, то зачем это все тогда?

Жарко, я обнимаю его, он обнимает меня, и мне очень хочется пить, и я говорю ему об этом, и он спрашивает меня, могу ли я отпустить его. Я киваю, и у меня не получается, он говорит:

– Ну отпускай.

В конце концов мне удается разжать руки, и он отходит от меня, чтобы налить мне воды и задать этот вопрос. Действительно, зачем? И тут я вспоминаю историю, рассказанную мне другом о его близкой подруге, рассказанную давно сумрачным и, в сущности, безвинным летом. Так вот, она покончила с собой. У человека, которого она любила, помимо нее были полиаморные отношения с еще пятью девушками. Или она была как раз пятой? Я теперь часто