Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

гордостью рассказывал о научных достижениях археологии, более подробно останавливаясь на её особом направлении – нумизматике. Древние монеты, добытые в многочисленных археологических экспедициях, которыми он щедро иллюстрировал свою речь, не забывая при этом повторять строки Тукая: «В истории есть и наши следы…», служили, по его мнению, безоговорочным доказательством самых сенсационных научных гипотез и заключений учёного. Каждое слово, каждый жест профессора говорили о том, что он в восторге от своей науки. Когда лекция закончилась, смолкли аплодисменты, профессор ответил на многочисленные, самые разнообразные вопросы о прошлом, о настоящем, о будущем татарской нации и даже на вопросы, совсем далёкие от его специальности, касающиеся бытовых ситуаций или даже космических тайн. Чувствовалось, что этот уже переваливший за шестьдесят, но сохранивший ясность мысли и живость ума человек старается вызвать тёплое к себе отношение, понравиться абсолютно всем пришедшим в этот мраморный белый зал, чтобы послушать его. Впрочем, это – мечта любого лектора. Но в данном конкретном случае стремление профессора имело более глубокую подоплёку. В своё время Амир Ахмадеев пытался поступить на историко-филологический факультет этого самого Ижевского государственного университета. Экзамены он сдал успешно, и замдекана с бесцветной внешностью сказал ему: «Похоже, ты будешь студентом, поезжай домой и жди нашего вызова». Но в документе-вызове, пришедшем на его адрес, было сказано совсем обратное: «Уважаемый такой-то такой-то, вы не прошли по конкурсу». В тот же год Амир ушёл в армию, четыре года отслужил во флоте. После армии, оскорблённый Ижевским университетом в лучших чувствах, он решил более с ним не связываться, и поступил учиться в Казанский университет, там же прошёл аспирантуру и остался работать на кафедре. С годами, благодаря своим природным способностям, упорству и трудолюбию, он вырос в маститого учёного. Хотя с тех пор в Ижевском университете сменилось не одно поколение студентов и преподавателей, и нынешний замдекана имел более колоритную внешность, Амиру Гатаулловичу хотелось, чтобы университетская общественность почувствовала: вот кого они потеряли! Конечно, выступать перед своими друзьями и знакомыми гораздо комфортнее, в этом же зале ни одно лицо не было знакомо казанскому профессору. Тем не менее среди многочисленных глаз, устремлённых на него, он заметил пару таких, которые были особенно внимательны и доброжелательны. Они смотрели на него, не отрываясь, будто протягивая некую духовную нить. Цвет этих глаз со сцены разглядеть было трудно, но всё же профессору удалось установить, что принадлежали они женщине, сидящей во втором ряду. «Кто такая? Что ей от меня нужно?» – успевал он подумать с удивлением и даже с раздражением в перерывах, когда ведущий собрания зачитывал записки с вопросами. Даже, когда мероприятие завершилось, лектора поблагодарили, вручили ему букет и памятные подарки, женщина, обладательница внимательных глаз, так и осталась сидеть на своём месте. Но вот она встала, прошла между рядами и направилась к трибуне. Это была полноватая женщина среднего роста с крашеными волосами фиолетового оттенка. Профессор повнимательнее посмотрел на неё, напрягая память, но, увы, в ней ничего не всколыхнулось. Нет, никогда, нигде он её не видел, не знал и знать не мог. «Почему же она так беспардонно пялилась на него в течение почти трёх часов?» – недоумевал он по-прежнему раздражённо, потом успокоил себя, решив, что это, видимо, ответственная за сегодняшний званый ужин в честь его прибытия, и начал собирать и складывать в свой портфель бумаги, книги и монеты. Но в следующую минуту голос женщины заставил его вздрогнуть:

– Профессор, вы меня, кажется, не узнаёте?

Этот голос был ему знаком. Точнее, манера разговора, ритм речи напомнили ему очень близкую, но давно забытую мелодию. Оказывается, голос стареет не так быстро, как тело. А глаза? Где, у кого он видел эту небесную голубизну? Нет, этого он вспомнить не мог, никак. Видимо, проклятый склероз даёт о себе знать. Глаза, голос были ему очень близки, но сама эта сгорбленная старушка была чужая, это уж точно.

– Давно были в родной деревне? Как там Гатаулла-абый, Хадича-апа?

Откуда она знает о его деревне, о его родителях?

– Помните медсестру, которая перевязала вам раненый палец? Наверно, забыли уже, сколько воды утекло с тех пор.

При этих словах профессор так и застыл, зажав в руках взятые в музее старинные монеты. «Неужели это Савия, его первая любовь, перевернувшая всю его жизнь?» Сладкое удушье подступило к сердцу, на мгновение сжав его.

– Я – Савия, Амир, та самая, в которую ты был влюблён когда-то.

Наконец профессор снова обрёл дар речи.

– Савия? Это правда? Ты действительно та самая медсестра, первая красавица нашей деревни? Как ты сюда попала?

Женщина уклонилась от прямого ответа.

– Хочешь сказать, сильно постарела? Стала неузнаваемой?

Профессор помнил её стройной девушкой, с тонкой талией, с нежно-розовыми щёчками, с персиковой кожей и с необыкновенно голубыми глазами, излучавшими свет на всё окружение. Именно такой являлась она в его снах. Так вот как, оказывается, старость разрушила всё это. В себе-то обычно не замечаешь разрушительных следов времени, вернее, не хочешь признаться.

– Время никого не щадит, – философски заметил Амир Гатауллович, спеша скрыть свои «греховные» мысли, – к сожалению, слишком коротко то время, которое отводит природа для молодости и красоты. Мы обязаны вернуть ей всё это.

Он не заметил, как от смущения перешёл на высокопарный слог. Встреча слишком неожиданная. Пробившиеся из глубин памяти воспоминания, мысли, чувства, захлестнувшие сердце, – всё это надо было понять, осмыслить, оценить. Но для этого нужно время, а его нет.

– Ты стал большим учёным, бойким на язык. Правда, ты и раньше за словом в карман не лез, – продолжала тем временем Савия, – но здесь ты всех убедил в том, что мы великая нация с удивительной историей и с большим будущим. Наша несчастная любовь не сбила тебя с правильного пути. Даже, наоборот, ты, наверно, нашёл себе девушку намного достойнее меня. У мужчин и в этом деле возможностей больше. Не обижаешься, что я к тебе, к такому большому человеку, на «ты»? Помнишь, мы договорились, когда ночами бродили в обнимку по деревне, что, если почему-либо нам придётся расстаться, и судьба разбросает нас в разные стороны, мы всё равно останемся друзьями и будем обращаться друг другу на «ты». Амир помнил всё до мельчайших подробностей, поэтому поспешил утвердительно кивнуть головой.

– Конечно, Савия, я ничего не забыл, – с волнением произнёс профессор. Сойдя со сцены в зал, он жестом пригласил женщину сесть рядом с ним на первом ряду и уже на близком расстоянии принялся жадно отыскивать на её лице следы былой красоты: под глазами тёмные круги, на лице и на