Девоньки мои - Людмила Лаврова

Алексей сердито поправил манжеты рубашки и махнул дочери.

– Хорошего отдыха! Наталка, я побежал, опаздываю уже!

– Пока! – Наташа махнула рукой, и Люба вдруг поняла, что она не назвала Алексея привычным «пап».

Автобусы уехали, а Люба все еще стояла на площади, глядя им вслед. Как-то Наташа там справится…

Наталья справилась вполне успешно. Ей все было интересно и все в радость. Она ловила себя на мысли, что первый раз за долгое время ей хорошо и спокойно. Наташа с удовольствием соглашалась на любые мероприятия и даже собрала команду по баскетболу, которая обыграла отряд воспитателей. Все шло замечательно, ровно до того момента, как неделю спустя после начала смены ее не вызвали к начальнику лагеря.

– Наташа? Присядь…

Дальше все слилось для нее в сплошной кошмар. Какие-то люди, какие-то пустые слова, Светка, которая тормошила ее сначала, а потом собирала ее вещи.

– Я поеду с ней.

– Мы не можем тебя отпустить.

– А вы скажите, что я сбежала! Неужели вы не понимаете, что я нужна ей сейчас?

Директор лагеря молча кивнул.

Наташа сидела на лавочке у корпуса и пыталась осмыслить то, что ей сказали. Папы больше нет… Разве так может быть? Он же молодой еще, сильный, какое сердце?

– Это неправда! – крик вырвался у нее и показался ей страшно громким, хотя на деле она шептала. Потому что голос у нее пропал в ту минуту, как сообщили об отце.

– Наташка, я с тобой! – Светка размазывала по щекам потеки туши, стараясь взять себя в руки, и обнимала подругу.

– Я знаю… – Наташа прохрипела и спрятала лицо в ладонях. Вот теперь дома у нее точно нет. Можно даже не сомневаться.

Следующие несколько часов слились для нее в одно темное и пустое мгновение. Очнулась Наташа только на пороге своей квартиры. Светка стояла рядом и теребила ее:

– Мне остаться?

– Нет. Спасибо. Иди пока домой. Завтра, – Наташа еле выдавливала из себя слова. Ей было безумно страшно шагнуть за порог и увидеть мать. Хотелось заорать Светке: «Не уходи!». Но она прекрасно знала, как Люба относится к Свете. Лучше будет ее сейчас не расстраивать еще больше. Наташа обняла подругу и шагнула в квартиру. Дверь была открыта, по коридору ходили какие-то люди. Наташа, ни на кого не обращая внимания, прошла по коридору. Она точно знала, где сейчас мама. Дверь детской была плотно закрыта. Наташа рванула на себя ручку. Люба сидела на полу у стены, напротив фотографии с девочками. Она уже не плакала, просто молча смотрела на снимок и чуть покачивалась из стороны в сторону.

– А, это ты… – она коротко глянула на Наташу и снова повернула голову. Ее взгляд был таким пустым, что Наташа испугалась.

– Мам?

– Иди поешь чего-нибудь. Ты же голодная.

– Не голодная.

– Хорошо.

Наташа тихо опустилась рядом с матерью.

– Тогда посиди со мной. Ты уже знаешь? Папы больше нет.

– Знаю.

– Как странно все. И как глупо, да? Была жизнь и нет. Все растеряла…

Наташа не знала, что сказать. Она молча сидела рядом с матерью, боясь прикоснуться к ней, боясь сделать еще больнее. Они молча сидели рядом до самого вечера. Никто не решился зайти в комнату, потревожить их.

– Иди спать, Наташа… – Люба даже не глянула в сторону дочери, не сводя взгляд со снимка.

Наталья молча встала и вышла из комнаты. Ее шатало. Дойдя до своей спальни, она села на кровать и закрыла глаза. Весь этот страшный день крутился перед глазами, в голове гудело, и она решила, что приляжет. Всего на минутку.

Очнулась Наташа спустя четыре дня. Она открыла глаза и удивилась. Потолок был чужой. Их квартира была в старинном особняке и на потолках сохранилась лепнина. Наташа знала на своем потолке каждый цветочек и лепесточек. Тот потолок, который она увидела сейчас, был совершенно гладким и очень белым. Наташа полежала минутку, пытаясь понять, что происходит, а потом шевельнула ногами. На месте. А руки? Одна болела. Наташа скосила глаза и увидела тонкую трубочку, которая тянулась куда-то наверх. Капельница… Странно. Зачем? Вторая рука не шевелилась. Наташа повернула голову и увидела, что Люба спит, положив голову на край кровати. Именно она держала руку, сжимая ее так крепко, что Наташа не могла ею даже пошевелить.

– Мама… – голос не слушался. Наташа приподняла голову и позвала снова. – Мама!

Люба открыла глаза, еще не понимая, что происходит. Она охнула. Затекшая шея отозвалась болью. Потирая свободной рукой затылок, она подняла голову и поймала взгляд Наташи.

– Доченька… – голос изменил ей. Некоторое время она молча смотрела на Наташу, а потом поднесла ее руку к губам. Она поцеловала пальцы Наты и улыбнулась сквозь слезы. – Как же ты меня напугала!

– Прости…

– Все хорошо! Ты очнулась, а это главное!

– А что было? – в горле першило, но попросить воды Наташа не решалась.

– Тебе стало плохо. Ты потеряла сознание, а нашли мы тебя не сразу. Думали, что спишь. Прости меня, девочка моя! Это я виновата…

– Не надо. Не извиняйся. И я не твоя девочка. Мам… Люба. Я много думала. Я хочу, чтобы ты меня вернула.

– Куда?

– В детский дом. Или в интернат. Как там правильно?

– Ты знаешь? – Люба выпрямилась.

– Да. Нашла документы, когда убирала.

– Давно?

– Нет. Перед лагерем…

– Наташа… – Люба опустила голову и замолчала. Наташа попыталась освободить пальцы, но Люба только крепче сжала ее руку, подняла глаза и заговорила. – Послушай меня. Я прошу у тебя прощения!

– За что?

– За всё. За все эти годы. За то, что я тебя не любила. Точнее не так. За то, что я тебе не давала ничего, что могла бы. Наташа, девочка моя, я была такой глупой. Я ничего не понимала. Не хотела понимать.

– Зачем вы меня взяли?

– Понимаешь… после того, как мы потеряли девочек… Я жила в каком-то аду. Все было и ничего не было. Не было мира вокруг, понимаешь? И твой папа решил, что раз мы не можем больше иметь своих детей, может быть мы сможем дать дом чужому? Такому же как мы? Обездоленному, у которого никого нет в этом мире…

– Вы хотели заменить мной девочек?

– Да… Наверное, да…

– Не получилось.

– Нет. Не получилось. Ты совсем другая.

– Я знаю.

Они замолчали. За окном начинался новый день, свет в палате помутнел, смешиваясь с дневным. Наташа молча плакала, глядя на ветки дерева, которое росло под окном ее палаты.

– Ната…

– Не надо. Не извиняйся больше. Вы дали мне очень много. Ты и папа. Вы растили меня. Я же видела,